# Контракт желтой собаки

Томас Росс

Контракт желтой собаки

Росс Томас


ГЛАВА ОДИН

НАСТОЯЩИЙ ЗЛОДЕЙ замедлил их движение . Я услышал звук машины, когда она свернула, и понял, что она ехала слишком быстро, но не оглянулся, потому что сидел на дереве и чинил качели. Деревом оказался огромный старый тополь, футов пятидесяти высотой, который рос на другой стороне дома, рядом с прудом.

Качели представляли собой длинную манильскую веревку длиной три четверти дюйма, к другому концу которой я уже привязал мешочек, набитый тряпками и старым армейским одеялом. Идея заключалась в том, чтобы спрыгнуть с перил крыльца над прудом, отпустить мешочек и упасть в самую глубокую часть пруда с приятным прохладным всплеском.

Я огляделся после того, как они наехали на Настоящего Злодея, точнее, на его могилу. Раздался обычный резкий стук и лязг, за которым последовал визг резины, ударившейся о металл. Если бы она ехала на пять миль в час быстрее, машина могла бы сломать один или два амортизатора, а может быть, даже ось.

Но именно для этого и была могила Настоящего Злодея — чтобы машины замедляли ход, чтобы они не наехали на наших пять собак, восемь кошек, двух коз, шесть уток и пару самых подлых павлинов в трех штатах и, возможно, в Округ Колумбия.

При жизни «Настоящий злодей» был девятилетним желтым котом, родившимся и выросшим где-то в убежище для уродов, которое тогда лежало к востоку от Дюпон-серкл в Вашингтоне. Однажды поздно вечером я нашел его в переулке за клубом «Салгрейв» на Массачусетс-авеню. Я чуть не наступил на него, а он плюнул в меня и ударил меня по лодыжке, а девушка, с которой я был, лондонец из окрестностей Мейда-Вейл, или, может быть, это был Паддингтон, хихикнула и сказала: «Вот теперь настоящий злодей, в?" На тот момент ему было шесть недель. Может быть, семь.

Настоящий Злодей прожил пять лет в каретном сарае в Вашингтоне и еще четыре года на ферме недалеко от Харперс-Ферри, прежде чем служебный грузовик «Сирс» сбил его с ног на грунтовой дороге длиной в четверть мили, ведущей от дороги к дому. Это был последний раз, когда я покупал что-либо в Sears.

Я похоронил его на месте, посреди переулка, и, чтобы отметить его могилу, построил насыпь из камней, земли и старых железнодорожных шпал, которые нашел в Чарльз-Тауне. Выбоина представляла собой обманчиво закругленный гребень, который тянулся через полосу движения, но если вы ехали по нему со скоростью более десяти миль в час, вас ждала некоторая работа на переднем крае.

Позже, все еще слегка одержимый, я построил еще двадцать шишек на расстоянии пятидесяти футов друг от друга и повесил таблички с надписями «Пять миль в час — это значит, что вы», «Размещено — охота запрещена», «Держитесь подальше — нарушители будут привлечены к ответственности» и «Остерегайтесь злых собак». Никто, конечно, не обращал внимания на знаки, но все они замедлили ход, когда наехали Настоящего Злодея.

Сданный автомобиль оказался новым седаном Mercedes 450 SEL, который выглядел так же, как взятый напрокат или в лизинг. Вы всегда можете сказать. Водитель теперь осторожно передвигался по полосе движения, но я не мог разглядеть, кто это, потому что полуденное солнце отражалось от лобового стекла, создавая яркий свет. Тем не менее, я продолжал наблюдать, пока машина не исчезла под соснами перед домом.

Я вернулся к завязыванию последнего квадратного узла на веревке качелей и, помню, подумал, что, возможно, мне следует взять книгу и научиться завязывать хотя бы один или два других узла, когда Рут вышла на крыльцо и посмотрела вверх.

«У вас гости», — сказала она.

«У меня есть или у нас есть?»

"У вас есть. Мистер Мёрфин и мистер Куэйн.

«Ах».

«Да», сказала она. «Ах».

— Ну, может, тебе лучше сказать им, что меня здесь нет.

— Я уже сказал им, что ты есть.

Я задумался об этом на мгновение. "Хорошо. На крыльце. Мы сделаем это на крыльце.

— Хочешь чего-нибудь?

Я снова подумал, пытаясь вспомнить. «Бурбон», — сказал я. «Они оба пьют бурбон».

«Хороший бурбон или другой?»

"Другой."

«Я так и думала», — сказала она и вернулась в дом.

Мёрфин и Куэйн вышли на крыльцо и осмотрелись — слева, справа, затем вниз и везде, кроме верха. Я наблюдал за ними несколько секунд, может быть, даже целых десять, думая, что они оба старше, и тяжелее, и даже поседее, но неплохо несут свою тройную ношу, учитывая все обстоятельства, хотя на то, чтобы рассмотреть все, ушло бы гораздо больше десяти секунд. вещи.

«Здесь», - сказал я, и затем они оба посмотрели вверх с небольшим удивлением.

«Харви», — сказал Мёрфин, а затем Куэйн спросил: «Как ты, черт возьми?»

«Хорошо», — сказал я. "А ты?"

«Неплохо», — сказал Мёрфин, а Куэйн сказал, что с ним тоже всё в порядке.

Мы еще немного посмотрели друг на друга. Я увидел двух мужчин лет под тридцать, которых я знал двенадцать лет, но не видел три, а может, и четыре. Таким образом, Уорду Мёрфину было около тридцати восьми или тридцати девяти лет. Макс Куэйн был моложе, лет тридцати семи. Была середина августа, было жарко, и ни один из них не был в пальто, но оба были в рубашках и галстуках, хотя галстуки были ослаблены. Рубашка Мёрфина была бледно-зелёной, а у Куэйна — белой с тонкими чёрными полосками и воротником с петлей. Тогда я вспомнил, что он всегда носил воротники с аккуратной золотой булавкой.

— Качели, да? - сказал Мерфин.

«Угу», — сказал я.

Мёрфин быстро понял, как это будет работать. «Прямо с крыльца. Прямо здесь, с рельсов, а затем над прудом. Черт, я бы хотел это попробовать.

"Почему нет?" - сказал я и начал спускаться с дерева. Мне пришлось идти, держась за руки, по последней ветке, а затем спрыгнуть примерно на три фута на перила крыльца и балансировать там, не упав. Я сделал это быстро и плавно, хвастаясь, я полагаю, и я мог видеть, как Мёрфин и Куэйн внимательно наблюдали за ними, вероятно, надеясь, что я упаду на задницу, и, возможно, даже задаваясь вопросом, смогут ли они сделать это таким образом, может быть, через некоторое время. практики. Я решил не говорить им, сколько раз я это практиковал.

Тогда мы пожали друг другу руки, и у них обоих по-прежнему было быстрое, твердое, профессиональное рукопожатие — такое, какое бывает у проповедников, политиков и большинства профсоюзных организаторов. После того, как все закончилось, я сказал им сесть где угодно, и они остановились на двух брезентовых креслах, тех, которые в Голливуде называют режиссерскими креслами, а в Африке - креслами для сафари. Я не совсем уверен, как их называют в Вирджинии.

Я выбрал скамью-качели, старомодные качели, подвешенные к потолку крыльца на тонких металлических цепях. Некоторое время мы сидели, осматривая друг друга, возможно, на предмет признаков старческого слабоумия и слабости, и никто из нас не был бы расстроен, обнаружив здесь дрожащую щеку или легкий тик там.

Наконец Мёрфин сказал: «Мне нравятся твои усы».

Я сделал пару ударов, прежде чем смог остановиться. «У меня это уже пару лет», — сказал я. – Рут говорит, что ей это нравится.

«Это делает тебя чем-то похожим на того киноактера старых времен», — сказал Куэйн. «Черт, он уже мертв, и я даже не могу вспомнить его имя, но раньше он был на многих фотографиях с… э-э… Мирной Лой».

— Уильям Пауэлл, — сказала Рут, выходя на крыльцо с подносом. Она поставила поднос на огромную старую деревянную катушку с промышленным кабелем, которую мы использовали в качестве стола на крыльце. «Это делает его очень похожим на мистера Пауэлла из «Моего парня Годфри», хотя я не думаю, что мисс Лой была в этом конкретном фильме».

Так моя жена говорила почти обо всех, с какой-то серьезной, нежной формальностью, которая меня успокаивала, а другие находили обезоруживающей и даже странной. Она была одной из немногих людей в стране, которые, несмотря на свое глубокое личное отвращение, никогда не называли его никем иным, как «мистером Никсоном». Люди иногда спрашивали меня, всегда ли она была такой, даже наедине, и я уверял их, что она была, хотя я мог бы добавить, но не сделал этого, что наедине мы много хихикали.

Оправданием ухода Рут после того, как она поставила поднос на стол, была очаровательная ложь о том, что ей пришлось ехать в Харперс-Ферри из-за чего-то, что она забыла. Я бы и сам ей поверил, но она была из тех людей, которые почти никогда ничего не забывают. Но ее оправдание заставило и Мёрфина, и Куэйна немного прихорашиваться, потому что она произнесла это так, как будто с сожалением отказывается от того, что обещало стать самым захватывающим днем в ее жизни.

На подносе, который она поставила на стол, находились три стакана, ведро со льдом, кувшин с водой, немного свежей мяты и кварта «Вирджинии Джентльмен» — бурбона, перегоняемого недалеко от Херндона и имеющего что-то вроде местных поклонников. .

Ни Мёрфин, ни Куэйн не хотели добавлять в свои напитки мяту, поэтому я смешал два без мяты и один с добавлением мяты. После того, как мы все сделали первые глотки, Мёрфин огляделся, одобрительно кивнул тому, что он мог видеть с крыльца, и сказал: «Вы действительно хорошо всё починили. Я никогда не думал, что у тебя когда-нибудь это будет выглядеть так». Он повернулся к Куэйну. «Я был с ним, когда он купил ее; Я тебе это когда-нибудь говорил?

— Примерно шесть раз, — сказал Куэйн. «Может быть, семь».

«Когда это было, — спросил меня Мёрфин, — одиннадцать лет назад?»

— Двенадцать, — сказал я.

«Да, 1964 год. Мы только что проделали этот поворот через юг примерно на полпрыжка впереди старого Шорти Троупа, и он наконец догнал нас в Новом Орлеане, и, черт возьми, он сошел с ума. Прыгает вверх и вниз, его рост ростом четыре фута одиннадцать дюймов, он наполовину пьян, как всегда, и орет о том, как он собирается хорошо почистить оба наших плуга. Мёрфин с сожалением покачал головой. «Шорти уже мертв. Ты знаешь что?"

— Я не знал, — сказал я.

— Умер пару лет назад в доме престарелых в Саванне. Каким-то образом он уговаривает одного из негров принести ему кувшин. Старая Хижина И все же я слышу. Платит негру двадцать долларов. Может быть, двадцать пять. Они не уверены, потому что негр, конечно, солгал. Ну, Коротышка пару лет не употреблял спиртное из-за своего сердца, но он получает пятую часть, выпивает ее за пару часов, а затем теряет сознание и умирает мертвецки пьяным и, вероятно, счастливым.

«Наверное», — сказал я.

— Сколько ему было тогда, — спросил Куэйн, — шестьдесят?

«Шестьдесят три», — сказал Мёрфин, который всегда любил знать все подробности, вплоть до суммы роковой взятки. Вероятно, именно это сделало его успешным в том, что он делал.

Он продолжал свой рассказ, Куэйн слушал его лишь наполовину, потому что, по его собственным подсчетам, он слышал его уже в восьмой раз. Мёрфин рассказал, как мы с ним вылетели из Нового Орлеана около двух часов ночи, оба были более чем немного пьяны и всё ещё далеко не трезвы, когда приземлились в аэропорту Даллеса в шесть, и как я купил экземпляр Washington Post , прочитал объявление, а затем настоял, чтобы он отвез меня сюда, хотя на самом деле до Даллеса было не более получаса. Из Вашингтона это был час. Часто немного больше.

«Тогда это выглядело не так уж и плохо, не так ли, Харви?»

— Не так уж и много, — сказал я.

«Ну, ей-богу, мы обошли все это, все восемьдесят акров с этим стариком, который им владел – как его звали? Начал с буквы «П».

«Пасик», — сказал я. «Эмиль Пайк».

— Да, Паск, — сказал Мёрфин. «Ну, этот старик Пашк говорит, что хочет три пятьдесят за акр, и Харви здесь торгуется с ним немного, а затем идет к машине и возвращается с бутылкой джина, Дикси Белль, я помню, и они торговаются еще немного и к десяти часам утра половина джина кончается, а у старика осталось триста акров, так что Лонгмайр достает чековую книжку и выписывает чек на двадцать четыреста долларов в качестве первоначального взноса. Сколько у тебя денег в банке, Харви?

— О том, что у меня есть сейчас, — сказал я. "Три сотни. Может быть, три пятьдесят.

«Сейчас оно, должно быть, стоит намного больше», — сказал Куэйн.

— Черт возьми, — сказал Мёрфин, — ты, наверное, мог бы получить за это сейчас две с половиной тысячи за акр, не так ли?

— Возможно, — сказал я.

Куэйн сделал еще один глоток и огляделся. Он все еще смотрел в мою сторону, когда сказал: «У нас есть идея, которая, возможно, может вас заинтересовать».

— Угу, — сказал я и, должно быть, не смог сдержать это в голосе, что бы это ни было, вероятно, подозрение, может быть, даже страх, потому что Мёрфин уловил это, парировал небольшим укоризненным жестом и сказал: «Клянусь, это совсем не похоже на прошлый».

— Последний, — сказал я, возможно, немного мечтательно. «Я помню последний. Редкая жемчужина идеи. Может быть, даже один без цены. Все еще сложно решиться. Я помню, что мне пришлось одеться в костюм и галстук, поехать в Вашингтон, пообедать в Жокей-клубе и выпить четыре мартини, пока я слушал ваше приглашение присоединиться к подножке за двести пятьдесят в неделю плюс расходы. . Насколько я помню, это было тринадцатого января 1972 года. Это было последнее, что вы, ребята, придумали. Уилбур Миллс на пост президента. Иисус."

Куэйн ухмыльнулся. «Да, с этим получилось не очень хорошо, но деньги были хорошие».

"Как долго это продолжалось?" Я сказал.

Куэйн посмотрел на Мёрфина. — Пару месяцев, не так ли?

— Об этом, — сказал Мёрфин. «Потом все поняли, что это все-таки не бум. Это было что-то вроде пердежа попкорна».

— Но теперь у тебя есть кое-что еще, — сказал я Мёрфину. – Что-то, что позволит тебе водить арендованный «Мерседес», а Куэйн будет оставаться здесь в лоферах за сто долларов.

Куэйн поставил ногу на стол и позволил нам полюбоваться одними из его лоферов. Правый. «Отвратительная обувь», — сказал он.

«Мы с Куэйном как бы попали в приманку», — сказал Мёрфин.

«Как называется приманка?» Я сказал.

Мёрфин ухмыльнулся. Это была его жесткая, противная, довольная ухмылка – не совсем злобная, и хотя я видел ее достаточно часто прежде, она всегда вызывала у меня желание отвести взгляд – как будто мне дали быстрый взгляд на какое-то ужасное уродство, которое было действительно не мое дело. «Роджер Вулло», — сказал он.

— Ну, — сказал я.

«Vullo Pharmaceuticals», — сказал Мёрфин.

"Я знаю. Сколько ему сейчас лет?»

Мёрфин посмотрел на Куэйна. "Двадцать девять?"

Куэйн кивнул. "Об этом."

— Что он задумал на этот раз? Я сказал. «Последнее, что я слышал, он пытался купить себе Конгресс».

«И тоже неплохо справился», — сказал Мёрфин. «Он потратил, может быть, миллион или около того, и девяносто шесть процентов тех, кого он поддержал, были избраны, и это должно было быть защищено от вето, но это не совсем сработало, и Вулло немного разочаровался в политике».

— Мне жаль это слышать, — сказал я. — По крайней мере, я так думаю.

«Вулло придумал кое-что еще», — сказал Куэйн.

Я кивнул. «Нужно быть занятым».

«Мы подстроили это для него». — сказал Куэйн.

Я снова кивнул. «Он выбрал удачно».

«Мы, юристы и несколько компьютерщиков».

«Звучит жирно», — сказал я.

«Это так», — сказал Мёрфин.

«Что вы организовали, вы, юристы и компьютерщики?»

«Это своего рода фундамент», — сказал Куэйн.

— Что-то связанное с добрыми делами, — сказал я. — И налоги, я думаю, тоже. Добрые дела и налоги часто идут рука об руку. Как назвать фонд?»

«Фонд Арнольда Вулло», — сказал Мёрфин.

— Трогательно, — сказал я. «После его покойного отца».

— Дедушка тоже, — сказал Куэйн. «Дедушку звали Арнольд».

— И старший брат, насколько я помню, — сказал я. «Я имею в виду старшего брата Роджера. Он был Арнольдом Вулло третьим. Все трое, не так ли, плюс мать. Я имею в виду, что все трое Арнольдов Вулло, плюс миссис Арнольд Вулло, вторая, погибли в той катастрофе частного самолета, оставив бедному Роджеру двадцать один год единственным наследником, возможно, двухсот миллионов или около того?

— Примерно так, — сказал Куэйн.

«Они так и не узнали, кто заложил бомбу в самолет, не так ли?» Я сказал.

«Никогда не делал», — сказал Мёрфин.

«Насколько я помню, юный Роджер был расстроен», — сказал я. «Он делал публичные заявления о плохой работе полиции. Я думаю, он сказал дрянно.

«Наедине он сказал, что это дерьмо», — сказал Мёрфин. «Во всех пресс-релизах, которые он выпускал, он использовал «Shoddy». И в этом вся суть фонда».

— Дерьмовая работа полиции? Я сказал. «Спелое поле. Очень спелый.

«Он сузил круг вопросов», — сказал Куэйн.

"К чему?"

«Заговор».

«Боже, — сказал я, — кто его на это подвел? Вы двое? Я не говорю, что вы мало что знаете о заговоре. Я имею в виду, если бы я хотел сделать одну — ну, знаете, действительно первоклассную работу — я бы обязательно обратился к вам, ребята.

— Забавно, — сказал Куэйн, — именно это мы с Уордом говорили по дороге сюда. Я имею в виду тебя.

Некоторое время мы сидели молча на крыльце. А затем, почти по команде, каждый из нас сделал еще один глоток напитка. Куэйн закурил сигарету. Неподалёку вырвался пересмешник с пронзительной серией своих последних впечатлений. Где-то залаяла одна из собак, лениво, вяло. Честный Туан, сиамец, вышел на крыльцо, как будто думал, что у него могут быть какие-то дела с пересмешником. Он резко передумал и решил, что на самом деле ему хочется плюхнуться на землю и зевнуть, что он и сделал.

Я протянул руку и позаимствовал сигарету из пачки Куэйна. Я заметил, что он все еще курил Кэмел. Я закурил и сказал: «Кеннеди. Он снова собирается все это всколыхнуть, не так ли?

Мёрфин кивнул. «Он уже это сделал. Может быть, ты заметил.

— Я заметил, — сказал я. "Кто еще? Король? Уоллес?" Мёрфин снова кивнул.

— Это четыре, — сказал я, — и вся та ерунда, которая случилась потом. Кто-нибудь еще?"

— Хоффа, — сказал Куэйн.

«Иисус», — сказал я. «Джимми почти еще теплый».

«Мы полагаем, что это будет самый простой вариант», — сказал Мёрфин. «Это вроде как очевидно, не так ли?»

— Типа того, — сказал я.

— Есть еще один, — сказал Куэйн. «Твой».

"Мой?"

"Ага. Ваш. Арч Микс».

Пересмешник резко замолчал. На мгновение не было ни звука, ни звука, а потом в пруд прыгнула форель. Я пошатнул лед в стакане. Тогда я сказал: «Никогда».

— Десять тысяч, — быстро сказал Мёрфин. — Десять тысяч за два месяца работы. Если повернешь, еще десять тысяч.

"Нет."

«Вы знаете, почему мы вручаем его вам, не так ли?» - сказал Мерфин. — Я имею в виду, что ты знал Микса лучше, чем кто-либо другой. Господи, ты только и делал, что изучал его, сколько, пять месяцев?

«Шесть», — сказал я. «Я состарился, изучая его. Когда все закончилось, я перешел на моно. Это глупо, не так ли? Мужчина тридцати двух лет с моно.

— Харви, — сказал Мёрфин. «Поговори с Вулло, ладно? Вот и все. Просто поговорите с ним. Мы сказали ему, что действительно не ожидали, что ты упомянешь «Кто» на «Миксе», но, возможно, ты сможешь объяснить, почему. Если бы мы поняли, почему, то мы с Куэйном могли бы направить некоторых красных, которых мы освободили, на кто.

— Ты думаешь, что есть кто, не так ли? Я сказал.

— Должно быть, — сказал Мёрфин, и Куэйн мудро кивнул. «Послушайте, — продолжал Мёрфин, продавая меня сейчас, — у этого парня отличная работа. Он ладит с женой – ну, ладно, в любом случае. У него хорошее здоровье. Ему сорок пять, и его дети не в тюрьме, и это уже что-то. Итак, однажды утром он встает, завтракает, читает газету, садится в машину и начинает работать. Он никогда не доберется туда. Они никогда его не находят. Они даже не находят его машину. Он просто ушел».

«Это происходит постоянно», — сказал я. "Каждую неделю. Может быть, каждый день. Это называется синдромом «Дорогая, я думаю, что сбегу в аптеку за сигаретами».

«Микс не курил», — сказал Мёрфин, его приверженец.

"Ты прав. Я забыл.

— Харви, — сказал Куэйн.

"Что?"

«Пятьсот баксов. Просто поговорить с Роджером Вулло.

Я встал и подошел к перилам крыльца. Я снял рубашку и джинсы. Под низом на мне были плавки. Я взял длинный бамбуковый шест с крючком на конце, сделанный из вешалки. Я с помощью крюка натянул веревку качелей, схватил мешочек и забрался на перила крыльца. Я повернулся. Мёрфин и Куэйн наблюдали за мной. Как и Честный Туан.

«Тысяча», — сказал я. — Я поговорю с ним за тысячу.

Я оттолкнулся от перил крыльца и поплыл над прудом. На вершине дуги качелей я отпустил их и начал падать. Когда я ударился о воду, я произвел прекрасный всплеск, и это было так весело, как я и думал. Может быть, даже больше.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ВТОРАЯ

В МОЕЙ ЮНОСТИ , которую мне иногда нравится считать потраченной зря, я в некотором смысле преуспевал. Или, возможно, я просто спешил, хотя и немного не был уверен в пункте назначения. Если таковые имеются. Но к тридцати двум годам я был студентом, полицейским репортером, законодателем штата, иностранным корреспондентом, политическим стрелком, а некоторые даже ошибочно считали своего рода секретным агентом. Теперь, в сорок три года, я был поэтом и пастухом, при условии, что двух нубийских коз можно было считать стадом.

Я выучил политический букварь во Французском квартале Нового Орлеана, где я родился, вырос (довольно приблизительно в ретроспективе) и чьи преступления я в конечном итоге освещал в старой газете « Item» , в которую я пошел работать в семнадцать лет, когда учился в Тулейнском университете. Моя учеба была менее чем тяжелой, поскольку я специализировалась на французском и немецком языках — двух языках, на которых я научилась говорить еще до пяти лет, поскольку моя мать родилась в Дижоне, а отец — в Дюссельдорфе.

В 1954 году, когда мне был двадцать один год и я только что закончил учебу, некоторые из наиболее развращенных элементов квартала, в порыве политической досады, неповиновения и, вероятно, отчаяния, решили послать горькую шутку в Батон-Руж в качестве представителя своего штата. Они послали меня. Я легко победил как своего рода машинный кандидат и добился немалой известности, дав хорошее торжественное предвыборное обещание, которое заключалось в внесении законопроекта, который узаконил бы куннилингус и фелляцию между взрослыми людьми по обоюдному согласию. Излишне говорить (тогда зачем это говорить?), что моя политическая карьера быстро закончилась, и мой самозваный наставник, добрый, стареющий бывший приятель святого Хьюи Лонга, со всей серьезностью посоветовал мне: «Харви, государство просто не вполне готов к счету за поедание киски.

Но законодательный орган штата — превосходное место для дальнейшего политического образования, и если кто-то особенно заинтересован в изучении политических махинаций, мошенничества, нечестия и мошенничества, то законодательный орган штата Луизиана был тогда — и, возможно, еще будет — fons et origo. всех подобных знаний. После моего единственного срока там меня больше никогда не шокировало и не удивляло политическое мошенничество. Несколько раз огорчался и часто веселился, но никогда не был шокирован.

Без всякой веской причины я думал о своем запятнанном прошлом, стоя перед зеркалом в ванной и пытаясь решить, стоит ли сбривать усы. Рут прошла в холл, остановилась и прислонилась к дверному косяку.

«Если ты сбреешь их, — сказала она, — ты больше не будешь похож на мистера Пауэлла».

Я поднял палец, пытаясь закрыть усы. «Но ведь было бы поразительное сходство с Виктором МакЛагленом, не так ли?»

Она критически посмотрела на меня. — Возможно, — сказала она, — особенно если ты научишься крутить матерчатую шапку в руках. Он мог скрутить матерчатую шапку лучше, чем кто-либо другой.

«Ну, черт, — сказал я, — думаю, оставлю».

— В котором часу вы должны увидеться с мистером Вулло?

"Одиннадцать. Тебе нужно что угодно?"

— Джин, — сказала она. «У нас мало джина. А еще мне нужно три дня рождения, десятая и двадцатая годовщина свадьбы, двое выздоровлений, поздравление пяти-семилетнему ребенку и парочка скучающих пожеланий».

Около половины нашего дохода — который в прошлом году достиг ошеломляющих 11 763 долларов — поступило от продажи акварельных рисунков Рут фирме по производству поздравительных открыток из Лос-Анджелеса. Она рисовала нежные, чрезвычайно умные карикатуры на животных, а ее моделями были в основном члены нашего зверинца плюс парочка бобров, живших выше по течению от пруда и по большей части занимавшихся своими делами. Фирма из Лос-Анджелеса не могла получить достаточно рисунков Рут.

Совершенно случайно я обнаружил, что у меня замечательный талант писать стихи для поздравительных открыток, в которых содержится как раз толика жеманной банальности. Фирма из Лос-Анджелеса платила мне два доллара за каждую строчку и время от времени присылала мне теплые заметки, в которых мои усилия выгодно сравнивались с усилиями Рода МакКуэна. Я много сочинял, пока доил коз. Дни рождения были моей специальностью.

Я сказал Рут, что напишу материал по дороге в Вашингтон. Я также обнаружил, что во время вождения я обычно могу составить очередь длиной в милю. В спальне я открыл шкаф и изучил остатки некогда великолепного гардероба. Время, мода и личное безразличие свели его к одному сшитому на заказ в Лондоне костюму (последнему из шести), в котором меня планировали кремировать, паре твидовых пиджаков, джинсам и костюму из хлопчатобумажной ткани с подозрительными этикетками. Я выбрала хлопчатобумажную ткань, синюю рубашку, черный вязаный галстук, и когда я посмотрела в зеркало, мне показалось, что я выгляжу довольно опрятно – при условии, что 1965 год все еще считается опрятным годом.

Я поехал на пикапе в Вашингтон. Это был «Форд» 1969 года выпуска с полным приводом, который пригодился, когда шел снег или дождь. Вторую нашу машину я оставил Рут. Другой нашей машиной был пятилетний «Фольксваген».

К тому времени, как я добрался до Коннектикут-авеню и М-стрит, я сочинил тридцать шесть строк всякой ерунды, которую продиктовал на небольшой портативный магнитофон, выкрикивая некоторые строки и даже декламируя их, чтобы меня услышали сквозь грохот «Форда». Они рифмовали, скандировали, были липкими, как мед, и в два раза слаще.

Я побаловал себя одной из тех парковок за доллар с четвертью часа, а затем нашел адрес М-стрит, который дал мне Мерфин. Это было довольно новое здание к востоку от Коннектикут-авеню, на южной стороне улицы. Я поднялся на лифте на шестой этаж, прошел по коридору и вошел в дверь с надписью : ФОНД АРНОЛЬДА ВУЛЛО .

По другую сторону двери стояла молодая администратор, а за ней располагалось довольно большое помещение, заставленное металлическими столами, отделенными друг от друга тонкими перегородками пастельных тонов, возвышавшимися примерно на пять футов над полом. Перегородки были светло-коричневыми, бледно-голубыми и пыльно-розовыми. За столами сидело около двух дюжин мужчин и женщин, большинству из них было около двадцати лет, хотя некоторые были и старше, которые печатали, читали, разговаривали по телефону или просто сидели, глядя в пространство. Оно очень напоминало городской зал процветающей ежедневной газеты среднего размера.

Я сказал секретарю, что меня зовут Харви Лонгмайр и что у меня назначена встреча с мистером Мерфином. Она кивнула, взяла трубку, набрала несколько номеров, что-то сказала, а затем улыбнулась мне и повесила трубку.

— Не присядете ли вы, мистер Лонгмайр? Сейчас кто-нибудь придет и проводит вас в офис мистера Мерфина.

Я сел и оглядел приемную. Вся мебель была хорошая, прочная, в духе W&J Sloane. Казалось, будто тот, кто его выбрал, сделал выбор в пользу флегматичной долговечности и комфорта, а не блеска. Я взглянул на часы и увидел, что пришел на десять минут раньше, но обычно так бывает, поэтому достал свою маленькую жестяную коробочку и свернул сигарету. Однажды я выкуривал три пачки сигарет «Luckies» в день без фильтра, но с тех пор, как я начал скручивать свои, количество сигарет сократилось до эквивалента пачки в день, за что мои легкие, казалось, были благодарны. Я также экономил примерно 124 доллара в год.

Я почувствовал, что администратор наблюдает за мной, поэтому решил доставить ей удовольствие и скрутил сигарету одной рукой. Я посмотрел на нее и ухмыльнулся. «Раньше я был ковбоем», — сказал я.

— Никогда, — сказала она, улыбаясь. «Хотелось бы мне это сделать».

— Ты не куришь, да?

Она снова улыбнулась. «Не табак. Это табак, не так ли?»

— Боюсь, да, — сказал я.

Администратор вернулась к тому, чем занималась, когда я вошел, кажется, корректуре, а я снова стал курить свою булочку. Я был примерно на полпути, когда дверь открылась, и вошла высокая женщина со светлыми волосами и сказала: «Мистер. Лонгмайр?

Я сказал, что я Лонгмайр, а она сказала, что она секретарша мистера Мерфина и что, если я последую за ней, она покажет мне офис мистера Мерфина и даже принесет мне чашку кофе, и как мне это понравилось. Я сказал, что мне нравится с сахаром.

Я последовал за женщиной с полосатыми волосами по коридору с ковровым покрытием, из которого вели пять или шесть дверей. Все двери были закрыты. Она остановилась у одного из них и открыла его, показывая, что мне пора войти. Я вошел и обнаружил Мёрфина за большим столом, а Квейна сидел на диване, положив ноги на журнальный столик.

На этот раз мы не пожали друг другу руки. Куэйн лениво помахал мне рукой, а Мёрфин кивнул, ухмыльнулся и сказал: «Ты как раз вовремя».

— Привычка, — сказал я. «Мой единственный хороший».

— Джинджер принесу тебе кофе, — сказал Мёрфин.

— Джинджер блондинка?

«Мой секретарь».

Я оглядел офис Мёрфина и кивнул. «Кажется, они здесь хорошо справляются с тобой».

Мёрфин тоже огляделся и кивнул, как мне показалось, немного собственнически, на просторную комнату с темно-коричневым ковром, стенами, покрытыми тканью, длинным диваном, четырьмя мягкими креслами, журнальным столиком и чем-то похожим на бар в одном углу. хотя это мог быть искусно замаскированный картотечный шкаф. На стенах даже висело несколько изящных репродукций, но я была уверена, что Мёрфин выбрал их не потому, что у Мёрфина не было вкуса.

«У меня было и хуже», сказал Мёрфин. «Намного хуже».

"Я знаю."

«Вулло будет связан примерно на десять минут, поэтому я подумал, что сначала мы выпьем кофе, а потом я приглашу тебя к себе и познакомлю».

«А как насчет денег?» Я сказал.

"Без проблем."

«Он имеет в виду, что хочет этого заранее», — сказал Куэйн. "Верно?"

— Верно, — сказал я.

— Господи, Харви, — сказал Мёрфин, — ты совсем не меняешься.

«В нашем меняющемся мире постоянство — это сокровище».

Вошла секретарша Джинджер с подносом, на котором стояли три чашки кофе. К чашкам прилагались даже блюдца и ложки. Сначала она обслуживала меня, затем Куэйна, а затем Мерфина. Когда она закончила, Мёрфин сказал: — Принеси чек Лонгмайра, ладно, Джинджер?

Она кивнула, ушла и через несколько мгновений вернулась с чеком, который вручила Мёрфину. Он поблагодарил ее и, когда она ушла, достал шариковую ручку, подписал чек, а затем передал его Куэйну, который той же ручкой подписал свое имя. Затем Куэйн вручил мне чек. Я посмотрел на него и положил в нагрудный карман куртки.

«Ребята, вы здесь подписываете чеки?» Я сказал.

Мёрфин кивнул. "Некоторые из них. Я их подписываю, а здесь их подписывает Куэйн.

«Это хорошо», сказал я. «У них лиса наблюдает за лаской. Это очень умно».

Мы все сделали глоток кофе, и я заметил, что Мёрфин все еще прихлебывал свой, хотя сначала дунул на него. Я решил, что он не сильно изменился с тех пор, как я впервые встретил его двенадцать лет назад. Он прибавил несколько фунтов, но немного, и темно-каштановые волосы немного поседели, но у него все еще было круглое розовое лицо, почти без морщин, короткий нос, яблочный подбородок, широкий, тонкий рот со злой улыбкой. и глаза, окрашенные в беспощадный синий цвет.

Теперь, когда он был полностью одет, я почти забыл, насколько ужасной была его одежда, но это вспомнилось, когда я рассматривал его летний пиджак в коричнево-зеленую клетку, розовую рубашку и красно-бело-желтый галстук, стекавший по его брюкам. спереди что-то вроде томатного сюрприза.

Больше всего изменился Куэйн. Он был почти такого же роста, как я, почти шесть футов, но выглядел худощавым, и его лицо утратило свою пухлую молодость и теперь представляло собой сплошные плоскости, углы и резкие линии, похожие на косые черты. Несколько линий представляли собой глубокие бороздки в скобках, которые спускались от боков его клювовидного носа к уголкам рта, который все еще выглядел так, как будто хотел надуться или, может быть, на что-то пожаловаться.

Я вспомнил, что глаза Куэйна, когда я впервые увидел их, были широкими, серыми и наполненными чем-то влажным, вероятно, невинностью. Они, конечно, все еще были серыми, но, казалось, сузились, и влажная невинность высохла и исчезла. Трудно было сказать, что заняло его место. Наверное, ничего.

«Ну, — сказал я, — а что же случилось? Ты мне так и не сказал.

"Когда?" — сказал Куэйн.

«После Уилбура Миллса».

Мёрфин покачал головой. «Это был отвратительный год. Мы познакомились с Маски, а затем с Хамфри, а после конференции получили пару предварительных мест с Иглтоном».

— Ты прав, — сказал я. «Это был отвратительный год».

«Итак, после дела с Иглтоном, — сказал Мёрфин, — ну, черт возьми, я просто пошел домой, сидел дома и сводил Марджори и детей с ума».

– Как Марджори? — сказал я, пытаясь придать хоть немного интереса своему вопросу, но не слишком преуспел. Марджори, вероятно, была такой же сумасшедшей, как и всегда.

«Она заноза в заднице», — сказал Мёрфин. «Она начала ходить на такие мероприятия по повышению сознания два раза в неделю. Теперь мне почти никогда не хочется идти домой».

«Ну, некоторые вещи никогда не меняются», — сказал я. «Это подводит нас к Уотергейту. Я слышал, что вы оба попали куда-то в комитет.

«Сначала я это сделал, — сказал Мёрфин, — а потом наконец добрался до Куэйна».

"Где вы были?"

«Мексика», — сказал Куэйн.

«Расскажи ему о Мексике», — сказал Мёрфин.

«Нечего рассказывать», — сказал Куэйн.

Мёрфин облизнул губы и улыбнулся одной из своих самых ужасных улыбок. «У них был этот B-26», — сказал он. — Куэйн, еще пара парней и этот шестидесятилетний пилот времен Второй мировой войны, который утверждал, что может управлять этой чертовой штукой. Или он должен был иметь возможность летать на нем, когда был трезв, что происходило, наверное, каждый четвертый день в течение примерно шести часов. Ну, у них есть шесть тонн наркотика. Представляете, шесть тонн? И они отправят его в пустыню где-нибудь в Аризоне, и все разбогатеют. Ну, они отрезвляют старого ветерана авиакорпуса, и он наконец находит где-то свои бифокальные очки и надевает их, и у них самолет полностью загружен и все готово, вот только есть одна маленькая проблема. Проклятые двигатели не запускаются.

"Итак, что случилось?" Я сказал.

Куэйн пожал плечами. «В последний раз, когда я оглядывался назад, они все еще пытались их запустить. Я оглянулся назад только один раз».

— И тогда вы вошли в состав Уотергейтского комитета? Я сказал.

«В качестве консультантов», — сказал Мёрфин. «У нас было двадцать восемь штук в день, офис, несколько карандашей и несколько желтых блокнотов, и мы придумывали вопросы. Мы придумали несколько неплохих вариантов».

— Ленты, — сказал я. «Кажется, я где-то слышал от кого-то, что именно вы, ребята, действительно задали вопрос о пленках».

Мёрфин посмотрел на Куэйна, который ничего не сказал, а лишь слегка улыбнулся.

«Это был довольно хороший вопрос», — сказал я.

Куэйн кивнул. "Неплохо."

«Однако это продолжалось только до октября», — сказал Мёрфин.

— Из семидесяти трёх?

"Ага."

"И что?"

— Ну, — сказал Мёрфин, — к тому времени я уже не получаю зарплату и снова оглядываюсь вокруг, ну, понимаешь, пытаюсь найти где-нибудь связь, и единственное предложение, которое я получаю, — это от водителей, которые хотят знать, буду ли я хотел бы поехать в Калифорнию и помочь рыжему Чавесу. Ну, черт, я имею в виду, кто хочет это сделать?

«Кроме того, — сказал я, — это может быть тяжелая работа».

"Точно. Ну, наконец, я как бы наткнулся на этого парня из Огайо, который думает, что хочет стать конгрессменом, и его жена тоже так думает, и деньги не проблема, потому что у них обоих их куча, и это единственная проблема. они поняли, что не совсем знают, как добиться избрания».

«Мусакко», — сказал я. «Ты бросил Ника Мусакко».

Я еще раз бросил быстрый взгляд на ужасную улыбку Мёрфина. Он мог включать и выключать его, как фонарик. — Да, — сказал он, — Нику уже пора было родить, тебе не кажется?

Я пожал плечами. «Десять лет назад, — сказал я, — может быть, даже пять, Ник бы содрал с тебя шкуру и повесил сушиться перед завтраком. Или, может быть, обед.

Мёрфин равнодушно повел плечами. «Он постарел. Старый, медленный и небрежный. Так или иначе, я привлек сюда Куэйна, и наш новый конгрессмен и его жена были очень взволнованы и счастливы, особенно его жена, потому что к тому времени я уже встречаюсь с ней как завсегдатаем в отеле «Холидей Инн» чуть дальше по улице в Род-Айленде. » Он мотнул головой в сторону мотеля. «И новый конгрессмен умоляет меня остаться в качестве его члена АА»

— Но ты этого не сделал, — сказал я.

«Ну, черт возьми, ты видишь во мне помощника по административным вопросам какого-нибудь новичка-конгрессмена?»

"Нет я сказала. — Думаю, нет. Не совсем."

— В любом случае, — продолжал Мёрфин, — я устроил для него кабинет и указал ему на Капитолий на случай, если он захочет когда-нибудь проголосовать, и он так благодарен за все, что подсовывает мне премию в пять тысяч наличными из своих собственных средств. карман, но заставляет меня пообещать не говорить об этом его жене, чего я точно не сделал, потому что она уже сама сунула мне две тысячи. Наличные деньги."

Я посмотрел на Куэйна. — Он расстался с тобой?

— Примерно так, — сказал Куэйн. «Одна треть, две трети. Угадай, кому досталась треть?»

Мёрфин одарил нас ещё одной своей улыбкой, и я снова не смог отвести взгляд. «Тебе не обязательно трахать его жену», — сказал он Куэйну. "Я сделал."

— И что ты сделал после этого? Я сказал.

Мёрфин посмотрел на Куэйна. Куэйн только улыбнулся. «То и это», — сказал Мёрфин.

Я решил не спрашивать, что это и то. Я решил, что действительно не хочу знать. — Но после всего этого Вулло пришел искать тебя, верно?

— Верно, — сказал Мёрфин. «Он искал кого-то, кто мог бы организовать это дело, а затем управлять им, и в этом мы с Куэйном хороши».

Они действительно были хороши в этом, а также в некоторых других вещах, поэтому я кивнул в знак согласия. «Что делают все эти люди с цветными столами?» Я сказал.

— Вот и все, или большая часть, за исключением контролера и его людей, компьютерщиков, юрисконсульта, Вулло, меня и Куэйна. У нас есть некоторые из тех, что вы видели, из «Пост» и «Стар». Мы украли у Надера, может быть, три или четыре. Пара из The Wall Street Journal. Около полудюжины - юристы, а еще двое или трое раньше работали полицейскими. Детективы. У нас даже есть один парень из ФБР».

— И они собираются раскрыть заговор? Я сказал.

«Где бы оно ни существовало», — сказал Куэйн. — Или существовал.

«Когда ты что-то придумаешь, что ты с этим будешь делать?»

«Ну, мы собираемся стать своего рода информационным центром, а также будем выпускать ежемесячный журнал», — сказал Мерфин. «Именно этим они сейчас и занимаются, подготавливая фиктивный выпуск. Когда все будет готово, его будут продавать за двадцать-двадцать пять баксов в год, и за это вы еще и станете членом Фонда. И двадцать или двадцать пять баксов, или сколько угодно, будут подлежать вычету.

«Мы украли это у National Geographic », — сказал Куэйн.

— Как ты собираешься назвать свой? Я сказал. «Обзор Паранойи ?»

— Нет, — сказал Мёрфин. «Название, кстати, придумал я. Мы назовем его «Отчет Вулло». »

«Это цепляет».

«Вулло это нравится», — сказал Куэйн.

"Бьюсь об заклад."

Последовала пауза, затем Мёрфин откашлялся и сказал: «Харви».

"Что?"

«Вулло считает, что мы с Куэйном — чертовски крутые дерьмо».

"Я тоже."

— Я имею в виду, что он не знает… ну, каждой последней подробности о нас.

Я вежливо улыбнулся и ничего не сказал.

«Я хочу сказать, — продолжал Мёрфин, — что это довольно выгодная сделка, и мы не хотим, чтобы она провалилась».

— Ты уже должен знать, что я не брошу тебя.

Мёрфин снова улыбнулся улыбкой своего негодяя. «Ну, черт возьми, мы это знаем. Я просто подумал, что стоит упомянуть об этом.

«Что Вулло знает обо мне?»

На этот раз Мёрфин нахмурился, и это придало ему вид серьёзный, серьёзный и почти бесхитростный. Но не совсем. — Ну, знаешь, нам пришлось ему многое рассказать.

— Что совсем немного, — сказал я, — всего?

— Чертовски близко, — сказал Куэйн.

— И что сказал Вулло?

Мёрфин перестал хмуриться и начал улыбаться. Мне почти хотелось, чтобы он продолжал хмуриться. — Он сказал, что, по его мнению, ты звучишь очаровательно.

— Ну, какого черта, — сказал я. "Я."

OceanofPDF.com

В ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ

Р ОГЕР ВУЛЛО кусал ногти. Он кусал их так часто и так тщательно, что ласты отошли как минимум на четверть дюйма от кончиков его пальцев. На самом деле у него осталось очень мало ногтей, и я пришел к выводу, что он, должно быть, грыз их всю свою жизнь.

Наверное, я где-то читал, почему люди кусают ногти, но не смог вспомнить, поэтому решил поискать. Я также решил, что пока буду этим заниматься, посмотрю, смогу ли я узнать что-нибудь о другой вредной привычке, той самой, которая была у Мэри Джейн Винн в четвертом классе, хотя ее привычка, возможно, была уникальной.

Мэри Джейн ковырялась в носу и складывала сокровища в копеечный спичечный коробок. Она принесла их домой после школы, засыпала сахаром и съела. Это должен был быть тайный порок, но Мэри Джейн хвасталась этим, и все мы в четвертом классе очень трепетали перед ней.

Я заметил ногти Вулло и подумал о Мэри Джейн, поэтому не обратил особого внимания на то, что говорили Вулло и Мёрфин, потому что они обсуждали какую-то административную проблему. Я оживился только тогда, когда Вулло сказал: «Вот и все, Мёрфин. Вне."

Это было безапелляционное увольнение, грубое в своей краткости, высокомерное в своих формулировках и произнесенное тоном, который обычно используется для увольнения рядовых, наемных слуг и, возможно, даже гнилых маленьких детей.

Мёрфин привел меня в кабинет Вулло, представил нас, и я сел в кресло, хотя меня никто не приглашал. Мёрфин остался стоять, пока они с Вулло обсуждали свою проблему, а я любовался ногтями Вулло и вспоминал Мэри Джейн.

Теперь Мёрфина внезапно уволили, и мне показалось, что он напрягся. Но когда он повернулся, чтобы уйти, он подмигнул мне и ухмыльнулся, так что я предположил, что Вулло обращался подобным образом ко всей помощи и, вероятно, говорил с тех пор, как ему было пять лет.

Я решил, что Роджер Вулло расположил себя либо в пятом, либо в шестом по величине офисе в Вашингтоне, а возможно, даже в четвертом. Это также выглядело так, как будто декоратора попросили наполнить комнату атмосферой богатого, неизменного величия и повесить стоимость. Вулло управлял делами из-за огромного блестящего стола, которому было не менее двухсот лет. Все эти годы его, должно быть, ежедневно натирали воском. Возможно, даже два раза в день. Из стола выступал узкий трапезный стол, достаточно длинный, чтобы однажды, лет пятьсот назад, за ним могли пообедать две дюжины испанских монахов. Я предположил, что теперь он используется для конференций персонала.

Остальная мебель была в основном твердой, кожаной, включая стул, на котором я сидел, шестнадцать стульев вокруг обеденного стола, диван у одной стены и три стула с подлокотниками, которые шли к нему. В помещении стоял приятный, слегка резкий запах мастерской по ремонту обуви.

На полу лежал толстый бежевый ковер, а стены покрывало что-то похожее на бледную мешковину, но, вероятно, это было не так, потому что мешковина стоила бы слишком дешево. Одна стена была заставлена старыми книгами в кожаных переплетах, но я был слишком далеко, чтобы прочитать их названия. Стена напротив книг была увешана серией рисунков Домье, всего шесть, и, насколько я знал, это могли быть оригиналы. Вулло, вероятно, мог себе это позволить. Я быстро пришел к убеждению, что он может позволить себе почти все.

Единственным, что противоречило декору, был сам Вулло и, теперь, когда я об этом думаю, я. После того как Мёрфин ушел, Вулло сидел, сгорбившись, в кресле за огромным столом и смотрел на меня холодно, может быть, даже холодно, прищуренными карими глазами, которые казались проницательными, умными и, возможно, даже блестящими. Он перестал смотреть только тогда, когда вспомнил, что пора грызть ногти.

Он пару раз сильно укусил большой палец правой руки, восхитился результатом и сказал: «Теперь ты живешь на ферме». То, как он это сказал, было обвинением.

Я решил, что мне стоит признаться, поэтому сказал: «Правильно».

«Рядом с Харперс-Ферри».

"Да."

«Джон Браун».

— Ли тоже.

«Ли?»

«Роберт Э. Ли», — сказал я. «Тогда он был полковником США и возглавлял отряд морской пехоты, который ранил Брауна, а затем схватил его».

«Я не помнил, что это был Ли».

«Не все так делают».

— Они его повесили, не так ли?

"Коричневый? Его повесили, ладно. Его схватили восемнадцатого октября и повесили второго декабря».

— В каком году это было?

«1859 год».

«Он был очень зол, не так ли? Коричневый."

Я задумался об этом на мгновение. «Все так говорят, но я не так уверен. В любом случае он был фанатиком, а может быть, все фанатики немного сумасшедшие. Сумасшедший он или нет, но они его повесили».

Вулло внезапно потерял интерес к Джону Брауну. Он вернулся ко мне. «Что вы выращиваете на своей ферме?»

«Овощи, клевер, козы, мед и рождественские елки».

Вулло кивнул, как будто все это было совершенно логично. Но ему нужно было больше подробностей. Вероятно, ему всегда понадобится дополнительная информация, и, возможно, именно поэтому он нанял Мёрфина. Это были две родственные души, которые могли насладиться несколькими деталями.

Внезапно Вулло нахмурился, и это придало ему подозрительный и даже немного раздражительный вид. Он выглядел так, словно только что узнал, что я ему солгал. У него было худое, впалое лицо с костлявым подбородком и таким острым и тонким носом, что я задавался вопросом, есть ли у него проблемы с дыханием через него. Его скулы, казалось, напрягались, чтобы его можно было раскрыть, а рот представлял собой маленькую, бледную, напряженную линию длиной около дюйма. Это было угрюмое, сморщенное лицо, настороженное и горькое, какое иногда носят либо дети из трущоб, либо очень богатые старики.

— Ты не выращиваешь мед, — сказал он, уличив меня во лжи.

«Нет, — сказал я, — вы держите пчел. У нас четыре улья».

«Какой мед они делают?»

«Клеверный мед с добавлением небольшого количества золотарника. Он светлый и мягкий, хотя золотарник добавляет немного остроты».

— Они тебя жалят?

"Иногда."

«Меня никогда не жалила пчела. Больно?"

Я пожал плечами. «Привыкаешь. Вы вырабатываете иммунитет и через какое-то время они вас не беспокоят. Я имею в виду укусы. Первое, чему вы научитесь, — не носить синие джинсы. Пчелы ненавидят синие джинсы».

Вот эта деталь ему очень понравилась. Ему так понравилось, что он записал это в блокнот. Делая заметки, он сказал: «Сколько коз ты держишь?»

"Два."

«Сколько молока можно получить от двух коз?»

«Около четырехсот галлонов в год», — сказал я. — Чуть больше галлона в день.

— Ты ведь не так много пьешь?

"Нет. Мы сами делаем сыр и масло. Масло хорошее, но сыр не такой острый. Предполагается, что это будет бри, но получается не совсем то, наверное, потому, что я не могу поддерживать в погребе постоянную температуру в пятьдесят пять градусов».

— А остальное молоко?

«Мы кормим им наших кошек и собак. Они без ума от этого».

— Вы сами доите коз?

"Конечно."

"Как часто?"

"Два раза в день. Один раз около восьми и еще раз примерно в семь или семь тридцать.

«Цыплята? Вы выращиваете цыплят?

"Нет."

"Почему нет?"

«Моя жена думает, что куры тупые. Дальше по дороге есть мужчина, который их выращивает. Он меняет нам одетых кур и яйца на мед, масло и форель, но мы заставляем его ловить свою собственную рыбу. Я имею в виду форель.

«Как долго вы живете на своей ферме?»

"Четыре года. С 1972 года».

— Именно тогда ты бросил учебу, не так ли?

«Я не бросил учебу».

"Ушедший на пенсию."

«Я не уходил на пенсию».

«Как бы вы это назвали?»

«Мне не нужно это как-то называть».

Вулло наклонился ко мне, положив локти на стол. На нем был дешевый серый костюм, который плохо сидел на нем и мог быть приобретен у Пенни или даже у Роберта Холла. Его локти были блестящими, или, по крайней мере, более блестящими, чем остальная часть костюма, чьи синтетические волокна блестели сами по себе. Под пальто была белая рубашка с воротником, заостренный в разные стороны. Воротник был завязан маленьким узлом узкого желто-зеленого галстука с интересными пятнами. Кетчуп, решила я, и, может быть, немного сушеного творога.

Вулло еще некоторое время смотрел на меня, затем провел пальцами по своим густым каштановым волосам, которые он носил так же, как большинство мужчин в 1959 году. После этого он откинулся на спинку стула и швырнул желтый карандаш на стол. Это был детский жест. Вспыльчивый ребенок.

«Расскажите мне о себе и ЦРУ», — сказал он.

Я залез в карман пиджака, дотронулся до чека на тысячу долларов и решил рассказать ему о моем дяде Слике.

На самом деле его звали не дядя Слик, а Жан-Жак Ле Гуи, и он был младшим братом моей матери. Семья Ле Гуи переехала в Штаты из Дижона в 1929 году, когда моей матери было восемнадцать, а дяде девять. К 1941 году моему дяде исполнился двадцать один год, и он учился на последнем курсе Йельского университета — факт, в который моему отцу всегда было невозможно поверить. Мой старик первым назвал Жан-Жака «Люком», и это прозвище закрепилось, потому что именно таким был мой дядя. Ловкий. Некоторые люди отмечали, что я очень похож на него, и я никогда не был до конца уверен, как к этому относиться.

У моего дяди была очень приятная война с УСС в Англии и Франции, а потом он остался в ЦРУ. В 1964 году он неожиданно появился в Берлине, где я работал в организации под названием Morningside Network. Мы сделали вечерний обзор мировых новостей на радио и продали его независимым радиостанциям в Штатах. Я покинул «Элемент» , чтобы присоединиться к нему в 1959 году, и работал иногда в Бонне, а иногда и в Берлине.

В 1961 году я некоторое время был в Конго, примерно в то время, когда Патрис Лумумба получил свое, и это был последний раз, когда я видел дядю Слика, что, как мне показалось, было более чем случайным. Я никогда не был уверен в том, что Слик сделал для ЦРУ. Наверное, что-то неприятное.

В Берлине он пригласил меня на ужин, в дорогое заведение недалеко от Курфюрстендамма, насколько я помню, как обычно суетился по поводу заказа вина, а затем сказал, что моя мать написала ему, что я подумываю о возвращении в Штаты. Я сказал ему, что только думаю об этом, главным образом потому, что пяти лет за границей мне показалось вполне достаточно. Моей единственной проблемой была работа. Мне нравилось думать, что по большей части у меня его не было, потому что я действительно не пробовал.

Дядя Слик сказал, что он только что услышал об одном в Вашингтоне, который продлится не менее шести месяцев и вполне может оказаться постоянным. Мало того, там еще и платили восемнадцать тысяч в год, что на шесть тысяч больше, чем я тогда зарабатывал. Я сказал, что мне слегка интересно, и спросил, что мне придется делать. Он сказал, что все, что мне нужно сделать, это написать письмо, изложив мою квалификацию и опыт, и что у него есть несколько старых друзей, которые замолвят за меня словечко. «Вот как все это работает», — заверил он меня.

Я сказал ему, что довольно хорошо понимаю, как все работает. Меня действительно интересовало, что и для кого я буду делать. Мой дядя произнес мне очень милую речь о том, как я буду помогать государственному деятелю от Лейбористской партии оставаться на своем посту. Теперь он говорил по-английски и использовал свой акцент Луи Журдана, который всегда использовал, когда что-то продавал, хотя мог, когда хотел, говорить мягкими тонами Йельского университета. Когда ему хотелось посмеяться, он говорил по-английски очень похоже на Бэзила Рэтбоуна.

Как выяснилось, государственным деятелем от Лейбористской партии была некая Стейси Хандермарк, которая была президентом так называемого Союза государственных служащих (АФТ-КПП), который Хандермарк помог основать еще в Миннеаполисе в 1932 году и с тех пор вырастил до респектабельного членства в количестве около 250 000 человек. . Теперь, похоже, какой-то молодой выскочка хотел отобрать у Хундермарка место. Выскочкой оказался некий Арч-Микс, который, как поспешил меня заверить дядя, не имел никакого отношения к Тому.

— Хандермарк, — сказал Вулло. — Он уже мертв, не так ли?

«Он умер через год после того, как Микс победил его».

— Это было когда?

«Микс победил его в 1964 году».

— Когда вы пошли работать в «Хандермарк»?

«В том же году. Шестьдесят четыре. Начало шестьдесят четвертого.

"Что случилось?"

«Mix набрал восемь голосов на съезде. Я мог бы купить голоса, если бы знал, что они выставлены на продажу, а я должен был это сделать, но не сделал этого».

— У тебя было много денег.

«Более чем достаточно».

— Ты никогда не задумывался, откуда это взялось?

Я пожал плечами.

«Это пришло от ЦРУ».

— Так казалось бы.

«Некоторые думали, что вы работаете в ЦРУ», — сказал Вулло. — Микс так сказал.

"Он был не прав."

— Ты что, дурак?

«Угу», — сказал я. «Дуп».

Вулло с сомнением кивнул, как будто хотел, чтобы я знал, что, по его мнению, я лгу. Чтобы успокоиться, я еще раз прикоснулся к чеку, а затем достал жестяную коробку и свернул сигарету. Я не торопился и один раз посмотрел на Вулло. Он смотрел на меня с выражением легкого неодобрения. Я не был уверен, одобрял ли он мое курение или тот факт, что я сам скрутил сигарету. После того, как я закурил, он полез в ящик стола и достал небольшую стеклянную пепельницу из тех, которые можно купить в аптеке за двадцать девять центов. Он сунул его мне через стол.

«Настоящий интерес ЦРУ к Хандермарку заключался в том международном проекте, который он организовал — как оно называлось?»

— PWI, — сказал я. «Интернационал общественных работников».

«Это была своего рода свободная конфедерация всех профсоюзов государственных служащих мира, не так ли?»

«Свободный мир», — сказал я. «Я думаю, что еще в шестидесятые годы это называли свободным миром».

— И ЦРУ это тоже финансировало, не так ли? - сказал Вулло. — Я имею в виду PWI.

"Много этого. Они также укомплектовали его персоналом». Я потушил сигарету в пепельнице. «Было два содиректора. Один из них был приятным парнем из Килгора, штат Техас. Другой был студентом Гарварда и имел шестерых детей. Они всегда прыгали куда-нибудь вроде Лагоса, Сингапура или Маврикии».

«И именно поэтому ЦРУ хотело добиться переизбрания Хундермарка», — сказал Вулло. «Чтобы они могли продолжать использовать PWI».

«Правильно», — сказал я.

«Они не думали, что Микс согласится с этим, если его изберут и об этом узнают?»

«Они тоже были правы. Второе, что сделал Микс, когда стал президентом, — это распустил PWI или, по крайней мере, разорвал связи профсоюза с ней».

«Что он сделал в первую очередь?»

«Он уволил меня, но я уже уволился. Но Микс все равно меня уволил, по крайней мере, в газетах. Затем он уволил Мёрфина и Квейна».

— Микс не заботился о тебе, не так ли?

"Нет."

— Вы хорошо его знали?

«Наверное, лучше, чем кто-либо, кроме, возможно, его жены. Под этим я подразумеваю, что изучал его — так же, как можно изучать насекомое или что-то, что живет в приливной луже.

— Он тебе не понравился?

Я пожал плечами. «Он мне не нравился или не нравился. Я изучал его, чтобы иметь возможность предсказать его действия и его реакцию на любые мои действия».

«Ты говоришь, что это похоже на шахматную игру».

«Это была не игра. Это было больше похоже на драку. Или битва, я полагаю.

«И вы руководили кампанией Хундермарка?»

«С помощью Мёрфина и Квейна. Остальные сотрудники были в основном прихлебателями, которых Хандермарк накопил за годы. Они были склонны к панике».

— А Мёрфин и Куэйн этого не сделали?

"Нет. Они не из тех, кто паникует».

— Разве Хандермарк не помог?

Я начал было рассказывать ему о Хундермарке, но потом решил не делать этого. Хандермарк был мертв, и Вулло платил мне за то, чтобы я рассказал ему о Миксе, а не о Хандермарке. Но затем все это вспомнилось мне, по крайней мере частично, особенно в тот вечер, когда я пришел в офис Хандермарка, чтобы сказать ему, что вероятность того, что его бросят, равна пятьдесят на пятьдесят.

Он сидел за своим столом, полный, приятный, мягкий на вид мужчина в очках без оправы, который никогда не мог заставить себя быть одним из мальчиков. В штаб-квартире АФТ-КПП он был чем-то вроде шутки. Мини презирал его, а Ройтер жалел его, и я не был уверен, что было хуже.

«Я только что разговаривал с Мёрфином и Куэйном», — сказал я. «Мы еще не совсем поняли это. Нам не хватает двух-трех голосов. Может быть, даже четыре».

Хандермарк задумчиво кивнул и мягко улыбнулся. «О, я думаю, с нами все будет в порядке», — сказал он. Затем он полез во внутренний карман, достал письмо и развернул его. Он прочел письмо молча, кивая самому себе на удивление спокойно и нежно.

«Это письмо, — сказал он, — от моего практикующего». Хандермарк был христианским ученым.

«Он уверяет меня, что силы добра победят силы зла».

«Ну, — сказал я, — может, тебе лучше посмотреть, смогут ли эти силы добра наскребать еще десять тысяч долларов».

Хандермарк снова мягко улыбнулся. — Ну да, я уверен, что они смогут это сделать.

Силами добра, хотя я и не знал об этом, было, конечно же, ЦРУ, и оно быстро выделило десять тысяч, все наличными, которые я потратил так мудро и хорошо, как только мог. Но силы зла все равно победили с перевесом в четыре голоса, а Хандермарк остался без работы, и иногда я задавался вопросом, обсуждал ли он когда-нибудь позже тайну всего этого со своим практикующим.

Вулло больше не хотел говорить о Хандермарке. Он хотел поговорить обо мне. — Что с тобой случилось после того, как тебя уволили?

«Я ухожу», — сказал я.

«Я имею в виду бросить».

«Я заболел мононуклеозом, и мне предложили принять участие в сенаторской кампании, чтобы посмотреть, смогу ли я изменить ситуацию за последние четыре недели. Или, может быть, три. Я так и сделал, и этот парень выиграл, заплатил мне много денег, а я расплатился с большей частью своей фермы и уехал в Англию».

— Что ты делал в Англии?

«Я долго лежал, пока моно не прошло».

"И что?"

«Я встретил свою жену».

«Она англичанка?»

"Нет."

Вулло сидел там, как будто ждал, что я расскажу ему еще что-нибудь о Рут, но когда я этого не сделал, он сдался и спросил: «Когда ты вернулся из Англии?»

"Шестьдесят шесть."

«И, насколько я понимаю, взял на себя пару кампаний. Один для Сената и один для Палаты представителей».

"Это верно. Оба заведомые неудачники.

«Но они не проиграли».

"Нет."

— И ты завоевал хорошую репутацию.

Это был не вопрос, поэтому я ничего не сказал.

«В период с 1966 по 1972 год вы провели тринадцать кампаний в Конгрессе и Сенаторе и выиграли двенадцать из них, и каждую из них практически все считали тем, что вы называете заведомо проигравшим. Мне любопытно, как ты это сделал».

«Я знал, где искать».

"За что?"

"Мертвые тела."

« Time назвал вас политическим стрелком».

« Время все еще становится немного живым».

— А иногда ты нанимал Мёрфина и Квейна.

"Это верно."

— Что ты на самом деле думаешь об этих двоих?

Я думал об этом. «Я бы нанял их снова, если представится такая возможность, но этого не произойдет».

Вулло снова вернулся к работе над ногтями. Через мгновение или две он перестал их грызть, посмотрел на меня и сказал: «Я сделаю тебе предложение».

Я кивнул. Не было причин что-либо говорить.

«Две недели», — сказал он. "Вот и все. Я хочу, чтобы вы потратили две недели на Arch Mix, а затем составили отчет о том, почему, по вашему мнению, он исчез. Не то, почему он исчез, а то, почему вы думаете, что он исчез. Вулло жестко обрушился на тебя. Он внимательно наблюдал за мной, чтобы увидеть, как я это воспринимаю. Я старался вообще ничего не выражать.

— За вашу двухнедельную работу, — продолжал он, — я вам заплачу… — Он сделал паузу. Я решил, что он что-то вроде актера. «Десять тысяч долларов».

Меня всегда интересовало, какова моя цена. Судя по всему, это были десять тысяч долларов за две недели работы, потому что я сказал: «Хорошо», а затем начал планировать, как мы с Рут собираемся потратить немало денег в Дубровнике. Я слышал, что осенью там действительно очень приятно.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вулло вызвал Мёрфина и Куэйна в свой офис, рассказал им о договоренности, которую он заключил со мной, и поручил им оказать любую помощь, которая мне может потребоваться. Когда Вулло упомянул сумму денег, которую мне должны были заплатить за мои двухнедельные усилия, уголки губ Мёрфина резко опустились, выражая искреннюю признательность. Это звучало так, как будто я оторвал что-то скользкое, и это заставило Мёрфина восхититься этим.

Я предложил, как мне показалось, довольно вежливо, чтобы Вулло вызвал секретаря и продиктовал письмо о взаимопонимании, которое, как я указал, было бы взаимовыгодным.

«Он имеет в виду, что хочет получить это в письменной форме», — сказал Куэйн.

Вулло нахмурился, задумался, пожевал ноготь и позвонил секретарю. Когда она вошла, он быстро продиктовал письмо и совершенно не возражал, когда я предложил пару фраз, которые, по моему мнению, могли бы быть хорошими.

— Полагаю, вам придется подождать, — сказал Вулло.

Я кивнул и улыбнулся. — Ну, ты знаешь, что такое почта.

— Тогда, возможно, ты не против подождать в офисе Мёрфина. Он передаст вам копию нашего файла на «Миксе».

С этими словами Вулло взял со стола какие-то бумаги и погрузился в них. Меня уволили. Меня не только уволили, но и как будто забыли.

Мёрфин ухмыльнулся, пожал плечами и кивнул головой в сторону двери. Я встал и последовал за ним и Куэйном по коридору в кабинет Мёрфина, где он вручил мне большой конверт из манильской бумаги.

«Это наш материал на Mix», — сказал он. — Как вы с Вулло ладили?

«Хорошо», — сказал я. «Он кажется немного отстраненным. Но он, вероятно, просто застенчив».

«Он не верит в то, что он называет ненужными любезностями», — сказал Куэйн. «Он считает, что это пустая трата времени. Поэтому он исключил из своего словаря слова «привет», «до свидания», «пожалуйста», «спасибо» и многие другие подобные слова. Это должно экономить ему пару минут в год. Может быть, даже больше».

Мёрфин снова ухмыльнулся. Это был его самый отвратительный случай. — Кого он тебе напоминает?

Я на мгновение задумался. — Микс, — сказал я наконец. «Каким-то любопытным образом он очень напоминает мне Arch Mix».

— Да, — сказал Мёрфин. — Я думал, ты это скажешь.

Дом находился на одном из самых фешенебельных участков Н-стрит в Джорджтауне, и мне пришлось трижды обойти квартал, прежде чем я смог найти место для парковки. Это был довольно узкий трехэтажный дом из старого красного кирпича. Но кирпич был почти всем, что было еще старым, потому что входная дверь, окна и деревянная отделка были совершенно новыми, хотя они были сделаны на заказ, чтобы выглядеть такими же старыми, как и кирпич. Все это стоило больших денег, но у владельца дома было много денег.

Я поднялся по шести металлическим ступенькам к двери и позвонил. Примерно через минуту дверь медленно открылась. Молодая женщина, стоявшая там, была обнажена или совершенно обнажена, если хотите, и сказала: «Ну, сквайр, заходите».

Я вошел и сказал: «Оденься».

«Кондиционер сломался».

— Оденься и немного вспотей.

«Господи, ты такой ханжа».

Она подобрала почти прозрачный зеленый халат, брошенный на стул, и скользнула в него. Мантия немного помогла, но не сильно, потому что я все еще мог видеть насквозь. Но мне это ничего не дало, потому что эту женщину звали Одри Данлэп, ей было тридцать два года, она вдова, и к тому же моя сестра, наркоманка-миллионерша.

Я попробовал героин однажды, когда мне было шестнадцать, и он мне очень понравился. На самом деле настолько сильно, что я никогда больше не пробовал это делать, исходя из теории, что все, что заставляет вас чувствовать себя хорошо, должно быть для вас плохо. Думаю, я унаследовал этот особый склад ума от немецкой части моей семьи. Конечно, не французы.

На протяжении многих лет я пробовал большинство других наркотиков из легкого любопытства, и большинство из них вызывали у меня только чувство одурманивания. Горшок мне абсолютно ничего не дает, кроме как сильно кашлять и немного хихикать. Я никогда не пробовал ЛСД, прежде всего из-за моих шизоидных наклонностей, которые, как меня уверили, ярко выражены. Для нервов я иногда пью немного джина.

Моя сестра, с другой стороны, никогда не пробовала героин, потому что говорила, что экономит его. Я никогда не спрашивал ее о чем, потому что она могла бы придумать ответ. В последний раз, когда я с ней разговаривал, она обходилась небольшим количеством кокаина, гашиша, кваалуда и травки, которые были довольно модны в тот год, и моя сестра, по крайней мере, была в моде.

«Ну, — сказала она, — я полагаю, ты хочешь выпить».

— У тебя есть что-нибудь поесть?

— Ты знаешь, где это.

«Где Салли?» Я сказал. Салли Рейнс была чернокожей спутницей, доверенным лицом, социальным секретарем и связным моей сестры.

«Она отвела детей в парк».

"Как они?"

«Шесть и пять», — сказала она. — Ты помнишь, когда мне было шесть?

"Слишком хорошо."

— Ну, они оба такие же, как я.

«Заноза в заднице».

"Верно."

«Почему бы вам всем не прийти на ферму в субботу», — сказал я. «Я починил качели, которые выходят над прудом».

«Как тот, что в Опелусасе?»

Я посмотрел на нее. Она улыбалась мне. — Я не думал, что ты это помнишь, — сказал я.

«Я все помню», — сказала она. «Это было лето сорок восьмого года. Тебе было пятнадцать, а мне пять, и качели перелетели через реку, ручей, озеро или что-то еще, и ты держал меня, а потом мы упали в воду на милю. Это было адское лето, не так ли?»

«Все было хорошо», — сказал я. «Так почему бы тебе не вывести детей на прогулку в субботу?»

— Рут не будет возражать?

— Ты знаешь Рут.

— С Рут все в порядке, — сказала она. «Единственное, что не так с Рут, это то, что она заставляет меня чувствовать, будто мне не хватает какой-то части. Я имею в виду сравнение. Она мне нравится. Она мне очень нравится. Я когда-нибудь говорил тебе это?

— Тебе не обязательно было это делать.

— Но тогда мы с тобой никогда ни о чем не говорим, не так ли?

"Кто делает?"

– А ты и Рут?

"Иногда."

"Как насчет?"

«Все», — сказал я. "Что-либо. Ничего."

«Это должно быть весело».

"Это другое."

Мы все еще находились в гостиной, обставленной с эклектичным, но безупречным вкусом моей сестры. Это была смесь антикварной и современной мебели, хотя смесь звучит слишком скучно. Все резко контрастировало, не раздражая, а гостиная и весь дом, если уж на то пошло, появлялись в воскресных приложениях примерно полудюжины газет. Часто Одри, а может быть, и детей можно было увидеть на фотографиях полностью одетыми, и даже если бы вы знали ее очень хорошо и пригляделись, вы не могли бы сказать, что красивая юная матрона находится в полуотсутствии.

Я последовал за ней обратно на кухню. — Хочешь что-нибудь поесть? — сказал я, открывая холодильник, который был достаточно большим, чтобы поместиться в небольшой гостинице.

«Я только что встала», — сказала она. — Думаю, мне выпить чаю.

Я повернулся, поставил чайник и вернулся к холодильнику. Выбор был большой: холодный ростбиф, ветчина, жареная курица, несколько видов колбас и, может быть, девять видов сыра. Я выбрал сэндвич с куриной ножкой и ростбифом. Моя сестра смотрела, как я это делал.

— Угадай, кто звонил на днях? она сказала.

"ВОЗ?"

«Ловко».

Чайник начал свистеть, поэтому я положил чайный пакетик в чашку, налил воды и поставил блюдце на чашку, по недоказанной теории, что так он будет лучше настояться. Затем я вернулся к холодильнику и достал банку пива. Это было пиво Coors. Это было бы.

— Ну, — сказал я. — Как Слик?

— Чиппер, — сказала она. «Веселый. Может быть, даже кипучий».

— И как всегда полон дерьма.

«Я не знаю», сказала она. «Я разговаривал с ним только по телефону. Он спрашивал о тебе.

— Что он спросил? — сказал я, перекладывая свой сэндвич и пиво на кухонный стол, откуда открывался вид на сад, фонтан и все такое. Сад также был показан в воскресных приложениях. Моя сестра села напротив меня с чаем.

— Он хотел знать, скрываешься ли ты до сих пор.

— Что ты ему сказал?

— Насколько я знаю, ты все еще там.

Я покачал головой. «Я не скрываюсь. У нас есть телефон и все такое. У вас есть номер. Как и Слик.

«Он когда-нибудь звонит?»

— На прошлой неделе, — сказал я. «Звонок звонил на прошлой неделе».

— Ты ответил?

«Я был снаружи, и когда я добрался туда, они повесили трубку».

— У тебя есть сигарета? она сказала.

— Я брошу тебе одну.

«Боже, ты странный». Она поднялась, нашла в шкафу коробку, разорвала пачку и зажгла длинную коричневую сигарету бумажной спичкой. Она выдохнула дым и сказала: «Этот костюм. Ты что, должен быть одет или что-то в этом роде?

Я посмотрел на свой костюм. "Что с этим не так?"

«Это десять лет. Минимум десять».

"Одиннадцать."

«По какому случаю?» она сказала. «В последний раз, когда ты зашел сюда, ты был в комбинезоне Биг Мака и в своих дерьмовых высоких кедах».

«Кто-то хочет заплатить мне кучу денег за две недели работы. Я подумал, что должен выглядеть опрятным и серьезным».

«Комбинезон мне понравился больше. Кто платит тебе кучу денег?»

«Роджер Вулло».

Одри поморщилась, показывая, что она не очень высокого мнения о Роджере Вулло.

"Ты его знаешь?" Я сказал.

"Мы встретились. Он странный. Что ты должен для него сделать?»

«Выскажите ему мое мнение о том, что случилось с Arch Mix».

Она восприняла это достаточно хорошо. Когда она поднесла сигарету к губам, ее левая рука слегка задрожала, но я бы этого не заметил, если бы не искал.

«Ты настоящий сукин сын, не так ли?» она сказала.

"Вероятно."

Она встала, подошла к раковине, сунула горящий конец сигареты под кран и выбросила его в мусорное ведро. Она включила утилизатор и дала ему поработать некоторое время, гораздо дольше, чем это было действительно необходимо. Затем она повернулась обратно.

«Это смешно», сказала она.

"Что?"

«Как вы похожи со Сликом».

"Конечно."

«Когда Слик позвонил на прошлой неделе, он хотел знать все обо мне и детях. Должно быть, он говорил об этом минут пятнадцать. Я думал, он никогда не заткнется. Он даже предложил сводить детей в зоопарк. Я сказал ему, что они ненавидят зоопарк. Ну, он бросил детей и переключился на меня. Как я себя чувствовал? Мог ли он что-нибудь сделать для меня? Может быть, мы могли бы пойти поужинать в ближайшее время. А потом — совершенно небрежно, он даже перешел на французский — он, кстати, сказал, что ему просто интересно, имею ли я хоть малейшее представление о том, что могло случиться с Arch Mix. И это тоже будет твой следующий вопрос, не так ли, Харви?

— Конечно, — сказал я еще раз.

— Что ж, я скажу тебе то же самое, что сказал Слику, прежде чем повесить трубку. Я не знаю, что случилось с Арчем. Мы расстались шесть недель назад. Он исчез, или исчез, или исчез из поля зрения четыре недели назад. Полагаю, он уже мертв. Он, должно быть, мертв.

«Это длилось довольно долго, не так ли?»

Одри повернулась и начала открывать и закрывать шкафы. Наконец она нашла то, что искала: бутылку виски. Она налила немного в стакан, выпила и поморщилась. Она редко пила. Она налила в стакан еще виски, на этот раз добавила воды, и снова села за кухонный стол напротив меня.

«Вы знаете, как долго это длилось», — сказала она. "Год. Потом, когда он порвал, я побежала к старшему брату за чем – за утешением? Комфорт? Погладить по голове? Что ж, полагаю, я получил от тебя столько же, сколько ты можешь дать. Но Рут оправдала поездку. Она позволила мне поговорить.

— Я позволяю тебе говорить.

«Ты дал мне поговорить пятнадцать минут, а потом начал ерзать».

«Я совершил ошибку», — сказал я. «Я не знал, насколько это серьезно. Микс был не первым женатым мужчиной, с которым ты рассталась.

«Я все время забываю, что я шлюха восточного побережья».

«Я сказал, что совершил ошибку. Плохой.

«Я считаю, что это максимально похоже на извинения, на которые вы способны», — сказала она. Иногда моя сестра считала, иногда догадывалась. Расчет пришел с Юга, а догадка пришла с Севера. Ее голос был очень похож на голос нашей матери, в котором были французские нотки, хотя, в отличие от нашей матери, у Одри не было никакого акцента, кроме неясного американского акцента, характерного для богатых людей.

Она глотнула виски с водой и поморщилась. «Как люди это пьют?»

«Практика», — сказал я. «Поможет, если ты не начнешь до завтрака».

«Они пришли навестить меня».

"ВОЗ?"

"Копы."

— Как полицейские? Я сказал.

"Вежливый. Твердый. Тщательный. И, я думаю, озадачен. А может быть, они просто так пытаются казаться. У меня не так уж много опыта общения с полицией.

— А что насчет Микса?

"Что насчет него?"

— Я имею в виду, каким он выглядел в последний раз, когда ты его видел?

Одри зажгла еще одну свою длинную коричневую сигарету. На этот раз ей показалось, что оно вкуснее. — Благородный, — сказала она. «Он вел себя благородно. Грустно, благородно и нервно».

— Ты имеешь в виду возвращение к детям и маленькой женщине?

Она медленно кивнула. «Странно, как некоторые мужчины поправляются после сорока, а может и пятидесяти лет, особенно если рано женятся. Они находят что-то моложе и, возможно, красивее, и думают, что это их последний шанс, поэтому хватаются за него. Но затем они чувствуют вину или страх, или и то, и другое, и возвращаются туда, где было безопасно. Возможно, скучно, но безопасно.

«Вы сказали, что он нервничал. Было ли что-нибудь еще, что его беспокоило?»

«Если и было, то он об этом не говорил. Мы говорили о нас, искусстве, литературе и жизни. Я пытался извлечь выгоду из всего этого, но не уверен, что мне это удалось».

«Ты все сделал правильно».

«И иногда он говорил о Ней. Это тоже пишется с большой буквы.

Я кивнул.

— Ну, однажды он рассказал, что вскоре после того, как ему исполнилось сорок, он проснулся, перевернулся и понял, что пятнадцать лет был женат на незнакомке.

— Это не очень благородно.

«Но подумай о жертве, которую он принес, вернувшись к ней».

«Она не так уж и плоха».

— Мать сказала бы грубо.

«Мать была снобом».

Одри пожала плечами. "Я тоже."

«Вы можете себе это позволить».

«Забавно, но его это никогда не интересовало. Я имею в виду деньги. Я могу сказать. Господи, откуда я могу сказать.

— Ну, богатые молодые вдовы довольно популярны.

«Он упомянул тебя пару раз», — сказала она. "Мимоходом."

"Ой? Надеюсь, он хорошо отзывался обо мне.

"Не очень."

— Что он сказал?

«Он сказал, что у тебя есть принципы, но нет цели, и что ему тебя жаль».

— Ты, конечно, защищал меня.

«Я сказал, что не слишком уверен в принципах».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ПЯТАЯ

« ЧЁРНЫЙ ПЛИМУТ» все еще стоял через дорогу от дома моей сестры, через несколько домов. Он был там, когда час назад я трижды объезжал квартал в поисках места для парковки. Хотя оно все еще существовало, человек за рулем был другим.

Я пересек улицу и пошел по тротуару, пока не достиг переднего бампера машины. Тогда я остановился, достал жестяную коробку и начал скручивать сигарету. Мужчина в машине наблюдал за мной. Я кивнул ему и улыбнулся. Он не кивнул в ответ. Он тоже не улыбнулся. Когда сигарета была свернута, я подошел к водительской стороне и улыбнулся мужчине. Он мрачно посмотрел на меня.

— Есть спичка, мистер? Я сказал, все дружелюбные и деревенские.

«Я не курю».

Я похлопал себя по карманам, ухмыльнулся как дурак, достал спички и закурил. Затем я придал «Плимуту» вид человека, знающего свои автомобили.

«Хорошая машина, Плимут», — сказал я. «Это Ярость, не так ли?»

Мужчина кивнул, но только один раз. Ему было около двадцати восьми или двадцати девяти лет, у него было круглое, пухлое лицо, светло-голубые глаза, небольшой нос и рот, который был слишком резким и жестоким для остального его тела. Волосы у него были песочного цвета и достаточно длинные, чтобы доходить до воротника рубашки.

«Держу пари, что в нем есть большой двигатель», — сказал я знающим тоном человека, которого нелегко обмануть. «Наверное, потребляет много газа».

Мужчина заставил себя выглядеть рассерженным.

Я внимательно осмотрелся, а затем наклонился так, что мое предплечье уперлось в дверной порог. На моем лице появилось доверительное выражение. — Ты бы не стал похитителем, не так ли?

"Что?"

«Моя сестра живет в том доме прямо там», — сказал я и указал пальцем. — Минут через десять ее дети вернутся домой из парка. У моей сестры есть немного денег, поэтому я просто подумал, что если ты и твой приятель, тот, который сидел здесь около часа назад, ну, я подумал, что если вы все похитители, может, мне лучше пойти и позвонить Копы."

«Ой черт, чувак», — сказал мужчина, полез в карман рубашки, достал складной футляр и позволил мне взглянуть на значок и прилагаемое к нему удостоверение личности.

— Не думаю, что ты будешь возражать, не так ли? - сказал я и потянулся за футляром. В удостоверении личности было указано, что он был детективом столичного управления полиции и что его зовут Джеймс Кнастер. Там также говорилось, что ему было тридцать лет. Я изучил карточку и вернул футляр обратно.

Я подмигнул ему. — Присмотришь за ней, да?

— Как тебя зовут, друг?

«Лонгмайр. Харви А. Лонгмайр».

— Почему бы вам просто не побежать, мистер Лонгмайр?

— Ты порок? Я сказал, и прежде чем он успел ответить, я продолжил свой грубый поступок, который, по словам даже Рут, неплох. Ты знаешь, что она делает, не так ли? Она сидит там, в модной обертке, которую можно увидеть, пока пьет шотландский виски, и еще не полдень.

— Слушай, парень…

«Думаю, лучшее, что я могу сделать, это пойти и сказать ей, что ты здесь и следишь за ее грехами. Господи, я так рада, что наших старых мамы и папы нет в живых, чтобы увидеть это». Я печально покачал головой и похлопал по порогу двери машины. — Ну, детектив Кнастер, просто разговор с вами был для меня чистым вдохновением.

Я повернулся и пошел обратно к дому Одри. Позади себя я услышал запуск двигателя «Плимута». Я оглянулся, когда Кнастер вытащил машину с обочины и уехал. Он не смотрел на меня. Я все равно помахал рукой.

Как и Джорджтаун, Вашингтонское «Туманное дно» когда-то было трущобами. Черные трущобы. Но теперь здесь находится Государственный департамент, и здесь не так уж много тумана, о котором можно говорить, хотя есть те, кто утверждает, что туман заметно увеличился с тех пор, как Госдепартамент обосновался здесь.

То, что осталось от жилого района Туманного Дна, все еще довольно фешенебельно и, следовательно, дорого, и Жан-Жак Ле Гуи, мой дядя Слик, и не мечтал бы жить в каком-либо другом районе. Его домом был небольшой дом на переулке Королевы Анны, где припарковаться было еще труднее, чем в Джорджтауне. Однако я нашел пустое место всего через пятнадцать минут и, возможно, через две литра бензина. Принимая во внимание бензин, я подсчитал, что бесплатное парковочное место сэкономило мне примерно тридцать пять центов. Каким-то образом я устоял перед искушением записать это.

Дом представлял собой узкое двухэтажное каркасное здание с плоским фасадом, выкрашенное в светло-пастельно-голубой цвет с кремовой отделкой. Двор перед домом был размером со обычный ковер в гостиной, и много кропотливой работы было потрачено на то, чтобы превратить его в японский сад. Был даже небольшой пруд с небольшим мостиком, на страже которого стоял маленький каменный тролль. Тролль выглядел слегка азиатским. Меня уверяли, что сад вполне настоящий, но я мог думать о нем только как о драгоценном. Я отказывалась думать об этом как о милом. В конце концов, он был моим дядей.

Я дважды позвонил в колокольчик и, пока ждал, полюбовался толстой старой деревянной дверью, вырезанной из той, которая когда-то служила входом в пресвитерианскую церковь столетней давности, которую снесли, чтобы освободить место для Макдональдса. Мой дядя всегда искал места сноса в поисках прекрасного старого дерева, витражей, мрамора и других интересных безделушек, которые он каким-то образом включил в свою схему украшения, которая включала полностью мраморную ванную комнату с огромным витражом, изображающим Моисея в камыше.

Я собирался позвонить еще раз, когда услышал его голос: «Кто это?» Он не открывал дверь кому попало. Немногие люди в Вашингтоне так делают, кроме моей сестры. Но Слик стал особенно настороженным с тех пор, как он неохотно открыл его тихой молодой паре, утверждавшей, что они Свидетели Иеговы. Они тут же ударили его по голове и скрылись с примерно 2000 долларов наличными и ценными вещами.

Когда он спросил: «Кто это?» Я снова ответил: «Это твой бедный племянник, дядя. Приходите искать блага».

Затем он открыл дверь. — Ну, дорогой мальчик.

— Мне сорок три, Слик.

«Почти ребенок. Мне пятьдесят шесть».

— Ты не так выглядишь.

— Не лги старику, Харви.

Я не был на самом деле. У него все еще были волосы, густые, блестящие, черные сверху и серебристые по бокам. Он держал свой вес небольшим, и на его худощавом лице не было особых провисаний с некоторыми интересными линиями, которые незнакомец мог бы принять за характер. В общем, это было красивое, слегка ястребиное лицо, которому легко могло сойти за пятьдесят, а может быть, даже за сорок девять, и если бы я не знал, что он не может видеть на три фута перед собой, я бы никогда не сделал этого. подозревал, что его зеленые глаза были закрыты контактными линзами.

Гостиная моего дяди была обставлена антиквариатом, который он собирал на протяжении многих лет, поэтому я осторожно сел на диван, который выглядел самым прочным из всех.

"Вы обедали?" он спросил.

«Одри меня покормила».

"Хорошо. Как Одри?

"Все в порядке."

«Я собирался выпить мартини, но раз уж ты поел, возможно, тебе захочется чего-нибудь еще».

— Пиво было бы неплохо.

Дядя кивнул, прошел через столовую на кухню и вернулся с подносом, на котором стоял высокий стакан «Пльзеньер», бутылка импортного пива «Бек», еще один стакан и маленький серебряный шейкер, в котором, как я предполагал, хранилось его мартини. Он поставил поднос, налил мне пива, пару раз повертел шейкер, наполнил стакан и осторожно отпил напиток.

Заключительной частью его ритуала был торжественный и рассудительный кивок, и после того, как он закончил, я сказал: «Какая тебе разница, что случилось с Арч Миксом?»

«Мне нравятся твои усы. Это новое?"

«Ему два года».

«Это делает тебя слегка похожим на Фредрика Марча. Конечно же, молодой Фредрик Марч.

— Давай, Слик.

Он залез в свой синий пиджак, достал серебряный портсигар, вежливо предложил мне один, от которого я отказался, взял один себе, закурил, а затем улыбнулся и сказал: «Одри, конечно, рассказала тебе о моем интересе».

"Это верно."

«Ну, можно сказать, что у меня есть профессиональный интерес к тому, что случилось с Arch Mix».

— Я думал, ты ушел на пенсию.

«Из агентства, дорогой мальчик, но не из жизни. Около года назад я открыл свою собственную небольшую консалтинговую компанию. Да, я полагаю, ты об этом не знаешь, потому что мы не виделись почти два года, не так ли?

"Об этом."

«Я получил твою рождественскую открытку. Ты получил мой? Ты действительно был очень умным.

— Рут сделала это.

— Как поживает эта очаровательная женщина?

"Отлично."

«Замечательная женщина».

"Да."

«Как она выдерживает изоляцию?»

«У нее есть я».

— Да, ты у нее есть, не так ли, и козы, конечно, тоже. Он произнес это так, будто козы были ее спасением.

«Давайте вернемся к Миксу», — сказал я.

«Ну, дорогой мальчик, я полагаю, мне действительно следует спросить, почему тебя вообще волнует, что меня интересует то, что случилось с мистером Миксом».

«Роджер Вулло собирается заплатить мне много денег, чтобы я рассказал ему, что, по моему мнению, произошло».

— Просто ради твоих мыслей по этому поводу? Он сразу уловил мою мысль, и это было еще одной веской причиной называть его Пронырой.

— Просто для размышлений, — сказал я.

— Маленький Роджер, — сказал Слик задумчивым, почти мечтательным тоном. — Знаешь, я довольно хорошо знал его отца.

— Я этого не сделал.

«Да, мы вместе служили в УСС. Маленький Роджер, конечно, тогда не родился.

"Нет."

«Я так понимаю, он создал своего рода фонд для изучения всяких интересных вещей».

«Заговор», — сказал я. «Он видит это повсюду».

«Ну, похоже, они растут повсюду».

«Заговоры?»

«Нет, дорогой мальчик, организации, или фонды, или комитеты, или что-то еще, что вы создали, чтобы в них копаться. Большую часть времени они, кажется, твердо намерены изобразить моих бывших мастеров злодеями в каждой пьесе».

«Конечно, агентство всегда было безупречным».

Слик улыбнулся. «Я предпочитаю думать о том, что мы были немного неосторожны здесь и там».

«Смешайте», — сказал я. «Давайте вернемся к нему».

"Да. Давайте. Что ж, после того, как я вышел на пенсию, я действительно был в тупике, поэтому поговорил с некоторыми старыми друзьями, которые предложили мне открыть свою небольшую консалтинговую компанию. Что я и сделал.

Я оглядел гостиную. "Где?"

"Прямо здесь. Я превратил одну из свободных спален в довольно симпатичный маленький кабинет. Фактически, в Лисбурге я нашел письменный стол с выдвижной крышкой, который оказался настоящей воровством. В моем кабинете царит очаровательная атмосфера 1904 года».

Я выпил немного пива, затем достал жестяную коробку и начал скручивать сигарету. — Постарайся ничего не пролить, дорогой мальчик, — сказал Слик. — Я только что пропылесосил.

Я ничего не пролил. — О чем ты советуешься, Слик?

«Должен ли я быть скромным?»

— Даже не пытайся.

«Ну, за годы службы я приобрел определенный опыт, о котором многие старые друзья, кажется, думают очень высоко. Они рекомендуют меня фирмам и организациям и даже частным лицам, у которых возникли проблемы».

«Приведите мне пример».

«Я дам тебе два. Оба случая были промышленным шпионажем. Виновниками одного из дел, касавшегося фармацевтических препаратов, были немцы. Японцы запутались в другом. Электроника. Внизу, в Далласе. Это действительно было очень похоже на старые времена».

«Что это была за фармацевтическая компания?»

«Ну, на самом деле это была Vullo Pharmaceuticals. Что-то вроде совпадения, вам не кажется?

"Конечно."

«Молодой Роджер, конечно, не имеет никакого отношения к деятельности компании».

— Итак, я понимаю.

Некоторое время мы сидели молча, глядя друг на друга, ожидая, кто первым скажет что-нибудь бессмысленное о превратностях судьбы. Когда никто из нас этого не сделал, я спросил: «Кто нанял вас изучать Arch Mix?»

«Ну, на самом деле меня не наняли. Меня удержали».

"Извини."

«На самом деле меня нанял профсоюз».

Я покачал головой и, кажется, продолжал трясти ею, говоря: «Я не верю в это. Честно говоря, я в это не верю».

«Ну, в 1964 году меня никогда не связывало с этим мрачным делом», — сказал Слик. «И кроме того, я был лишь на периферии этого».

— Ты был по уши.

«Моё участие было незначительным, — сказал он самым жёстким тоном, — и это никогда не стало достоянием общественности».

— Так как же профсоюз на тебя наткнулся?

«Они нанимают выдающихся юристов. После исчезновения Микса они почувствовали, что должны что-то сделать, и обратились за советом к адвокату. Адвокат предложил Пинкертонов, но когда было указано, что у Пинкертонов довольно неоднозначный трудовой стаж, всплыло мое имя. Он махнул рукой. — Общие друзья, знаешь ли.

«Когда все это произошло?»

«Четыре недели назад».

«Кто ваш контакт в профсоюзе?»

«Вице-президент. Уорнер Б. Галлопс. Черный господин. Ты его знаешь?"

"Я его знаю."

«Интересно, что означает буква Б?»

«Бакстер».

«О боже. Ну, он кажется весьма проницательным. Или, возможно, я должен сказать умный.

«Он и то, и другое».

— Насколько хорошо ты его знаешь? — спросил Слик.

«Одно время мы были друзьями, но потом он решил, что лучше будет дружить с Миксом, чем со мной, так что мы больше не друзья».

«Конечно, это нечто большее».

— Он давным-давно обманул меня, — сказал я. — Но если бы вы спросили его об этом, он, вероятно, сказал бы вам, что я его обманул. Это была внутренняя политика. В любом случае, это одна из причин, по которой Галлопс является вице-президентом профсоюза.

«Оппортунист?»

«Разве не все мы?»

«Я, конечно, не спрашивал, но я получил копию конституции профсоюза, которая предусматривает, что вице-президент будет исполнять обязанности президента, если действующий президент умрет, отсутствует или станет недееспособным».

— Мне нравится, как работает твой ум, Слик.

«Нужно искать мотив».

— Вероятно, поэтому вас и наняли. Извини. Сохранено.

«О, вполне. Мистер Галлопс ясно дал это понять. Кажется, я помню его точные слова. Он сказал: «У тебя две работы, приятель. Во-первых, ты узнаешь, что случилось с Арчем, а во-вторых, ты докажешь, что я причастен к этому». Слик был превосходным имитатором.

— Так что же ты обнаружил? Я сказал.

«Практически ничего».

— А полицейские?

"Меньше."

«Чем занимается ФБР?»

«Как обычно».

— Насколько я понимаю, у вас есть очереди в обоих местах.

«Ну да, я, конечно, обработал несколько источников, а потом всегда смогу позвонить нескольким старым друзьям, если понадобится».

«Слик?»

"Что?"

«Сколько у тебя старых друзей? Грубое предположение.

Он на мгновение задумался, отпил мартини, а затем сказал: «Ну, я действительно не знаю, что на это ответить. Ежегодно я рассылаю около восьмисот рождественских открыток и получаю примерно столько же. Но они , конечно, не все близкие друзья.

"Восемьсот?"

"Почему да. Сколько вы отправите?»

«В прошлом году, я думаю, мы отправили около девяти».

"Девятьсот?" Он был впечатлен.

«Нет, всего девять карт. У нас десять, так что мы все еще впереди».

«Это красивые открытки».

«Рут делает каждый индивидуально».

«Эта замечательная женщина».

«Вы сказали, что практически ничего не нашли. Что значит практически?»

«Ну, во-первых, конечно, была возможность похищения. Знаете, у профсоюза теперь куча денег. Совсем не так, как в старые времена. Но требований о выкупе не поступало. Потом, конечно, я подсчитал врагов Микса, и, должен сказать, их просто легион. Кажется, у него очень резкий характер».

«Есть какие-то конкретные враги? Как вы говорите, у него много.

Мой дядя пожал плечами и допил последний глоток мартини. «Ну, есть как минимум дюжина губернаторов, пятнадцать или двадцать мэров и, возможно, пара дюжин городских менеджеров, для которых он просто анафема, не говоря уже о множестве окружных чиновников. Кроме того, внутри профсоюза, кажется, есть пара сотен диссидентов. Я говорю не о рядовых членах, а о местных и региональных офицерах разной власти и престижа, которые его абсолютно ненавидят. Я не думаю, что ненависть — слишком сильное слово».

— Наверное, нет, — сказал я.

«И, конечно же, есть Одри, презираемая женщина».

— Когда ты о них узнал? Я сказал. «Это должно было быть секретом».

«Дорогой мальчик, по крайней мере шесть месяцев назад это была обычная сплетня в городе. Некоторые мои друзья даже с удовольствием регулярно сообщали мне о ходе дела. На самом деле, это чуть не попало в газеты, особенно после того, как Микс разорвал эту тему».

— Ну, Одри не из тех, кто умеет красться.

«Нет, это не так. Я часто задавался вопросом, как она вообще с ним познакомилась.

— Я представил их, — сказал я.

"Ты?"

Чтобы удивить или испугать Слика, потребовалось немало усилий, но когда я увидел, что мне это удалось, я улыбнулся. «Это была коктейльная вечеринка», — сказал я. «Одна из тех вещей по сбору средств, которыми Одри иногда занимается, пока ей не становится скучно. Я даже не помню, для чего это было. Что-то шикарное и полезное. В любом случае, Рут была в городе на приеме у своего дантиста, и мы позвонили Одри, просто чтобы поздороваться, и она настояла на том, чтобы мы пошли туда.

— Ты и Рут на коктейльной вечеринке? Слик покачал головой в легком удивлении. В тот день я был полон сюрпризов.

«Это был первый раз, когда мы были за три года. Может быть, даже больше. Арч Микс был там, и он подошел ко мне, вероятно, чтобы обменяться оскорблениями, и я представил его Одри, которая вела себя как можно лучше. Знаете, сплошное остроумие, секс и обаяние.

Слик кивнул. «Женщина может быть совершенно очаровательной сладострастницей, когда захочет».

— Ты когда-нибудь видел жену Микса?

Он снова кивнул. — Я разговаривал с ней несколько раз.

«Полагаю, Одри была в поисках. У нее иногда такое бывает. Что ж, у Микса не было шансов. Не многие мужчины на это пошли бы. Вот так все и началось».

— И продержался год?

"Об этом."

— А как Одри? он сказал. «Я знаю, что уже спрашивал об этом, но я имею в виду, как она выглядит для тебя?»

Я пожал плечами. "Все в порядке. Кажется, кто-то держит ее под наблюдением.

«Как ты думаешь, что это, наркотики или Микс?»

Я покачал головой. "Я не знаю. Я сбил одного из них с грубостью, которая никого не должна была беспокоить. Он показал мне значок и какое-то удостоверение личности, в котором было написано, что его зовут Кнастер. Джеймс Кнастер — с буквой «К». Предполагается, что он детектив. Около тридцати.

Слик какое-то время пристально смотрел на меня. Затем он взял трубку, набрал номер и спросил Кларенса. Я не мог сказать, было ли Кларенс именем или фамилией, но когда Кларенс вошел, они некоторое время болтали, как старые друзья, а затем Слик сказал: «Мне просто интересно, не могли бы вы дать мне немного информации о молодом парень, который работает на вас, ребята. Его зовут Кнастер, он принадлежит К. Детективу Джеймсу Кнастеру. Он подождал, послушал некоторое время, затем обильно поблагодарил Кларенса и повесил трубку.

Слик посмотрел на меня, а затем поднял ногти и внимательно их рассмотрел. Все еще восхищаясь ими, он сказал: «У них нет никого по имени Кнастер. У них никогда не было никого с таким именем.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ШЕСТАЯ

С ЛИК И Я некоторое время размышлял о том, почему кто-то с поддельным полицейским удостоверением хочет следить за домом моей сестры. Мы рассмотрели несколько идей, все они были довольно лишены воображения, и, казалось, у нас вообще не осталось идей, когда зазвонил телефон. Слик ответил, сказал: «Конечно», а затем протянул мне. Это был Макс Куэйн.

— Откуда ты знаешь, где меня найти? Я сказал.

«Я позвонил твоей жене, и она сказала, что ты, возможно, у своей сестры, и твоя сестра дала мне этот номер. Я сказал ей, что это важно.

«Ну, так?»

Что-то прокралось в голос Куэйна. Из-за этого он говорил слишком быстро и проговаривал некоторые слова вместе. — Мне нужно тебя увидеть, Харви, — сказал он.

"Почему?"

— Я просто обязан, черт возьми!

"Все в порядке. Когда?"

— Прямо сейчас, — сказал Куэйн. "Сейчас."

— Что ж, полагаю, я смогу спуститься туда через пятнадцать минут.

— Нет, — быстро сказал он. «Я не в офисе. У меня маленькая квартирка на Минтвуд Плейс. Ты знаешь, где находится «Минтвуд Плейс»?

«Просто дайте мне адрес», — сказал я.

Он дал его мне, и, как обычно, мне нечем было писать, поэтому я повторил. Иногда это помогает, но не всегда. Тогда я сказал: «Макс».

"Что?" — сказал он, и его голос был настолько тихим и неразборчивым, что я с трудом его расслышал.

— Просто подскажи, ладно? Маленький подойдет.

Наступило молчание, которое длилось несколько секунд. Мне показалось, что я слышу, как он хрипло дышит, и на мгновение я испугался, что у него гипервентиляция. Но телефон может сыграть злую шутку. Наконец он вздохнул, и это был глубокий вздох, в конце которого, казалось, доносились рыдания.

— Я… — Он начал, остановился, и, наконец, когда он заговорил снова, слова вырвались одним кувырком, слова наталкивались друг на друга.

«Думаю, я знаю, что случилось с Arch Mix».

Телефон отключился. Видимо, Куэйн повесил трубку. Он был очень загадочным, очень драматичным и, возможно, даже очень глупым, что совсем на него не было похоже. За прошедшие годы Куэйн превратился в, как я не мог не думать, в довольно крутого человека, с его жилетами, воротниками с воротниками и пустыми серыми глазами, которые, казалось, оценивали все и находили все слишком дешевым.

Я старался скрыть от лица то, что думал или, возможно, чувствовал, когда повернулся к Слику и сказал: «Я заключу с тобой сделку».

«Какая сделка?»

«Компромисс».

— Да, — сказал он и кивнул. "Я понимаю. Вы предлагаете скорее пул, чем компромисс, не так ли?»

"Все в порядке. Бассейн."

— И что ты предлагаешь бросить в наш маленький бассейн?

«Я уже бросил Кнастера. Это должно быть что-то».

«Возможно, то, что Кнастер имеет какое-то отношение как к Миксу, так и к Одри».

«Это все, что у меня есть».

— И теперь моя очередь?

"Да."

«Хорошо, Харви, что тебе нужно?»

«Встреча с вашим клиентом».

«Галопом?»

"Да."

"Когда?"

«Сегодня», — сказал я. "Чем раньше тем лучше."

Так было и со Сликом. Вам не нужно было тратить день, объясняя ему вещи. Он на мгновение задумался, как я предполагал, обдумывая свою презентацию, затем взял трубку, набрал номер и еще через несколько мгновений дозвонился до Warner B. Gallops. Было очень приятно слушать, как Слик продаёт. Сначала он был очарователен, потом побеждал и, наконец, убедителен — особенно когда лгал, что делал прекрасно, особенно о том, какой ценный вклад я вношу в расследование.

"Хорошо?" Я сказал после того, как он повесил трубку.

— Завтра в одиннадцать часов.

"Не сегодня?"

"Нет. Не сегодня."

"Тогда все в порядке. Завтра. Как меня назвал этот Галоп, когда вы впервые упомянули мое имя?

«Я считаю, что это дерьмо», — сказал Слик. «После этого это стало несколько менее лестным».

Последнее, что я слышал, это то, что Макс Куэйн все еще жил со своей женой и двумя сыновьями в районе Бэннокберн в Бетесде, штат Мэриленд, недалеко от бульвара Уилсон, недалеко от старого канала Чесапик и Огайо. Это была часть среднего класса, жители которой раньше избегали винограда, бойкотировали салат и теперь сильно беспокоились о том, что японцы делают с китами.

С другой стороны, Минтвуд-Плейс представлял собой довольно захудалый квартал рядных домов недалеко от Колумбия-роуд, позади отеля «Хилтон», примерно в полуквартале от парка Калорама. Блок с адресом, который дал мне Куэйн, был частично черным, частично кубинским и частично белым. Если не знать, где искать, то эту улицу трудно найти, до нее трудно добраться, рядом невозможно припарковаться. Кроме того, я решил, что это довольно хорошее место для мужчины, чтобы иметь небольшую меблированную квартирку, которая не касалась его жены.

Было уже около двух часов, когда я нашел место для парковки на Девятнадцатой улице недалеко от Билтмора. Я снял пальто, ослабил галстук и пошел по Девятнадцатой улице до Минтвуда, где свернул налево. Было жарко — жарко для Вашингтона, жарко для Нового Орлеана, жарко даже для Африки, и к тому времени, как я прошёл полквартала, моя рубашка уже промокла. К тому времени, как я прошел квартал, было уже влажно. Пара маленьких темнокожих кубинцев без рубашек тихо сидела на небольшом крыльце и делила бутылку чего-то в коричневом бумажном мешке. Они внимательно наблюдали за мной, пока я проходил мимо, вероятно, потому, что им больше нечего было делать, а на меня было на что посмотреть. Не так уж и много, просто что-то.

Адрес, который дал мне Куэйн, представлял собой трехэтажный рядный дом, построенный из бежевого кирпича. Там еще было крыльцо, и на нем двое маленьких детей, мальчик и девочка с торжественными испанскими глазами, пытались вкрутить лампочку в пустую бутылку из-под вина. Им не очень повезло, но они, похоже, заинтересовались своей проблемой.

Я прошел через сетчатую дверь в небольшой вестибюль, единственной мебелью которого была украденная тележка из супермаркета с отсутствующим колесом. Там стоял ряд из шести почтовых ящиков с замками, но большинство из них в то или иное время было вскрыто. В почтовых ящиках были небольшие места для имен жильцов здания. Четыре места были заполнены; двое не были. На месте под номером шесть, которое предположительно принадлежало Куэйну, кто-то напечатал Джонсоном.

Я начал подниматься по лестнице и никого не встретил, пока не достиг второй площадки и не повернул, чтобы подняться по оставшемуся пролету на третий этаж. Мужчина спустился по лестнице. Он спешил, может быть, даже спешил, потому что делал два шага за раз. Я отступил с его пути. Сначала он меня не заметил, потому что следил за своими ногами, стараясь не споткнуться. Наконец он поднял голову, увидел меня, заколебался – или так показалось – и затем продолжил идти. Мне показалось, что он даже немного прибавил скорость.

Это был широкий, коренастый мужчина с короткими ногами. У него были густые черные брови и смуглое лицо, которое могло быть загорелым, но не было. Ему было около тридцати пяти. Он носил костюм. Светло-голубой. Я повернулась, чтобы лучше рассмотреть его, потому что мне показалось, что я где-то уже видела эти густые брови. Но все, что я увидел, это мельком увидел его затылок. На макушке у него была круглая белая лысина размером с печенье.

Я поднялся по лестнице на третий этаж, пытаясь вспомнить, где я видел этого человека раньше. Квартира Куэйна, номер шесть, казалось, находилась сзади, справа от меня. Я пошел по коридору. От него пахло кислым молоком и испанскими специями. Когда я дошел до номера шесть, я обнаружил, что дверь открыта. Немного. Всего дюйм или около того. Я постучал, но когда никто ничего не сказал и ничего не произошло, я вошел.

Это место не было похоже на любовное гнездышко. Это была просто кухня справа и ванная комната слева. Обстановка была простой, почти элементарной. Там был стол из пластика и хрома, который, кажется, до сих пор называют обеденным уголком, и четыре стула такого же цвета. Он выглядел довольно новым, как и диван, который можно было превратить в кровать. На полу лежал дешевый ковер. Зеленый.

Там было еще пара стульев, одна-две лампы, а перед диваном стоял журнальный столик. На нем был телефон, черный кнопочный. Рядом с телефоном стояла полная чашка черного кофе с блюдцем и ложкой.

Я спросил: «Макс?» а потом я спросил: «Кто-нибудь дома?»

Я смотрел на кухню, думая, что Куэйн, возможно, забыл сливки или сахар для кофе. Слева от меня послышался звук. Я посмотрел. Макс Куэйн вышел из ванной.

Он вышел медленно, на четвереньках, ползком, хотя выглядел так, будто только учится ползать, как учится ребенок. Он полз к телефону. Это было сложно. Телефон был далеко, по меньшей мере, в восьми футах, а может быть, даже в девяти. Куэйн сделал ярд, ползя на четвереньках. Затем он перестал ползти и рухнул на зеленый коврик лицом ко мне, его серые глаза открылись и уставились на меня, хотя я не думаю, что они действительно меня видели. Я не думаю, что они что-то видели.

Ухо к уху. Вот так и перерезают глотки. «Его горло было перерезано от уха до уха». Я читал это много раз, но не мог вспомнить где. Горло Макса Куэйна было перерезано, но тот, кто это сделал, должно быть, не был большим любителем чтения, потому что он не заботился о том, чтобы услышать от уха до уха. По обеим сторонам горла Куэйна были глубокие и короткие порезы. Порезы достигли крупных артерий. На Куэйне было много крови, и он оставил ее след на зеленом коврике, когда пытался заново научиться ползать и пробежал ярд, прежде чем бросил попытки и умер.

Остальная кровь, должно быть, была в ванной, и я, помню, подумал, что там будет легче вымыться. Это была не такая уж большая мысль, но я не думал слишком ясно. Я стоял, не двигаясь, глядя на Куэйна. Он снова посмотрел на меня, или так показалось, но его глаза не двигались и не моргали, и через мгновение или около того я опустился на колени и пощупал его пульс, но я его не нашел. Я даже не ожидал этого.

Я встал и пошел на кухню. Там никого не было. Просто чайник, банка растворимого кофе «Юбан» и коробка кубиков сахара. Я почувствовал чайник. Было тепло, почти жарко. Я заставил себя пойти заглянуть в ванную. В человеческом теле пять литров крови, но в ванной, похоже, их было больше. Оно было повсюду: в ванне, унитазе, раковине, на полу и даже на стенах.

Ванная комната — это то место, куда вы идете, когда заболеваете. Но я не мог туда войти, поэтому поспешил обратно на кухню, и меня вырвало в раковину. После этого я налил немного холодной воды, вымыл лицо и вытер его бумажным полотенцем.

Я вернулась в гостиную, обогнув Макса Куэйна и стараясь не смотреть на него, но безуспешно. Я подошел к телефону, который лежал на кофейном столике рядом с чашкой, блюдцем и ложкой. Я собирался позвонить в полицию и сообщить им, что Макс Куэйн мертв.

Именно тогда я по-настоящему увидел ложку. Я посмотрел на него, взял и внимательно рассмотрел. Должно быть, я смотрел на него почти полминуты. Это заставило меня вспомнить многое и еще больше задуматься. Я положил ложку в карман.

Затем я повернулся, чтобы покинуть квартиру, где Макс Куэйн лежал мертвый с перерезанным горлом. Я собирался уйти, не позвонив в полицию и не взглянув на Куэйна снова. Полицию я не вызывала, но не могла не взглянуть на Куэйна. Хотя они этого не хотели, мой взгляд остановился на его горле, где были порезы. Ниже разрезов виднелся воротник с аккуратной золотой булавкой. На булавке, похоже, не было крови.

OceanofPDF.com

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Я НЕ ЗНАЮ , почему я поехал через Джорджтаун. Я даже не помнил, как туда попал. Но когда я понял, где нахожусь, я подъехал к заправке на улице М и воспользовался телефоном-автоматом, чтобы позвонить в полицию. Я сказал тому, кто ответил, что они могут найти убитого человека в квартире на Минтвуд-плейс. Я не сказал, кто был убитый, я не сказал, кто я, но я сказал, что у мертвеца было перерезано горло, а затем я заставил себя повесить трубку, потому что у меня было такое чувство, что, если я не скажу Я бы добавил, что горло мертвеца было перерезано от уха до уха, и это было совсем не так.

После этого стало немного лучше. Но лишь немного. Я вспомнил, что мне нужно кое-что сделать. Я не мог вспомнить, что это было, пока не подошел почти к Ки-Бриджу, а потом вспомнил, что Рут сказала мне, что нам нужно немного джина. Что ж, это было правдой. Нам действительно нужно было немного. На самом деле довольно много, поэтому я зашел в винный магазин и купил две пятых «Гилби». Или, возможно, это был Гордон. Я действительно не помню.

Я помню, как открыл одну из бутылок и сделал первый глоток еще до того, как проехал половину моста Ки. Я поперхнулся теплым джином, но он остался внизу, и через несколько минут он сделал то, что должен был сделать с моими нервами, потому что моя нога больше не дергалась на педали газа.

И только когда я сделал второй глоток джина, я понял, что иду по длинному пути — от бульвара Джорджа Вашингтона до кольцевой дороги 495, а затем на запад по Лисбург-Пайку до Лисбурга, где я выберу шоссе 9, чтобы добраться до него. Харперс Ферри. На самом деле это был не долгий путь в милях, но это был долгий путь во времени. Более быстрый способ — проехать по шоссе I270 до шоссе US 340, а затем отправиться на юг. Это было дольше, но быстрее.

Я достал жестяную коробку и скрутил одной рукой три сигареты, потому что знал, что выкурю как минимум столько же, прежде чем вернусь домой, а возможно, и больше. Мне пришлось закрыть окна, чтобы табак не разлетелся, и когда я закончил скручивать сигареты, в пикапе стало душно, и я весь вспотел. Мне показалось, что я чувствую, как джин сочится из моих пор. Я закурил одну сигарету, опустил окна и выпил еще.

Хотя я, возможно, и думал, что так оно и есть, джин не помешал мне думать о Максе Куэйне. На самом деле все это заставило меня потеть и прекратить подергивания в ноге. Правый.

Я подумал о Куэйне, его горле и о том, как оно было перерезано, и снова поймал себя на том, что сопротивляюсь этой фразе до ушей. Я задался вопросом, когда это произошло, и решил, что это, должно быть, произошло, когда я проходил мимо двух кубинцев с обнаженной грудью, которые делили бутылку чего-то из своего коричневого бумажного мешка. Это означало, что это произошло примерно за минуту или две до того, как я добрался до трехэтажного дома, прошел мимо двух детей на крыльце и начал подниматься по лестнице, где встретил широкоплечего мужчину с короткими ногами и густыми темными бровями. которого я где-то видел раньше, но не мог вспомнить где.

Легко вспомнить, где я впервые встретил Макса Куэйна. Это было двенадцать лет назад, когда он всего несколько лет назад закончил какой-то колледж в Колорадо и получил степень по чему-то полезному, например, по психологии. Он пошел работать в Профсоюз государственных служащих в Денвере в качестве организатора, и, поскольку он был быстрым и умным, его привезли в Вашингтон, и к тому времени, когда я встретил его, он был так называемым международным представителем.

Уорд Мерфин был тогда организационным директором профсоюза, хотя ему тогда было всего двадцать семь лет. Стейси Хандермарк, мягкий и нежный президент Профсоюза государственных служащих, вероятно, чувствовал себя неловко, что ему нужен кто-то, кому он мог бы доверять на своей стороне, кто был бы жестким и подлым, и именно поэтому он назначил Мёрфина директором организации. В двадцать семь лет Мерфин был таким же жестоким и подлым, как и они.

После этого Мерфин и Куэйн образовали своего рода команду, и я вспомнил, что нанимал их как таковых во время четырех отдельных политических кампаний, в которых меня вызывали в период с 1966 по 1972 год. За все эти годы Уорд Мерфин особо не изменился. Он просто оставался жестким и злым, хотя его жажда деталей, возможно, немного возросла.

Квейн изменился. Он оставался таким же быстрым и умным, как всегда, но по мере того, как его иллюзии исчезали, он не нашел ничего, что могло бы заменить их, даже амбиций, потому что, чтобы быть амбициозным, нужно было верить, что все это действительно что-то значит, и Куэйн знал лучше, чем это.

Поэтому он начал гоняться за деньгами, потому что они, по крайней мере, всегда складывались одинаково, и он не особо заботился о том, как они им достались. Когда он не работал с Мёрфином, Куэйн довольно часто был вовлечен в какую-нибудь схему быстрого обогащения, которая звучала подозрительно и обычно была намного хуже. Но иногда схемы окупались, и какое-то время у Куэйна была пачка денег, которые он быстро тратил решительным, безрадостным, почти мрачным образом.

Но большинство его планов напоминало мексиканскую сделку по продаже наркотиков, в которой участвовал старый пилот авиакорпуса времен Второй мировой войны. Я задавался вопросом, был ли Куэйн замешан в чем-то подобном с широким, коротконогим мужчиной с густыми бровями, который сбежал по лестнице. Но это казалось маловероятным, потому что я все еще знал, что где-то раньше видел коротконогого человека. Я просто не мог вспомнить, где. Или даже когда.

Итак, я снова просмотрел весь день, час за часом, пытаясь запомнить все и всех. Это был напряженный день, и к тому времени, как я добрался до Лисбурга, насколько я помню, я только что прибыл в квартиру Куэйна.

Хотя мне очень не хотелось, я снова вспомнил ту кровавую сцену, всё, вплоть до ложки, которую я взял и положил в карман. Я ощупал карман, чтобы посмотреть, осталась ли там ложка. Это было так, и когда я прикоснулся к нему, я внезапно вспомнил, где я видел человека с густыми бровями и короткими ногами.

Он сидел в черном седане «Плимут», когда я впервые приехал в дом моей сестры в Джорджтауне. Когда я вышел из ее дома, его заменил человек, назвавшийся детективом Кнастером. Коротконогий мужчина запомнился мне не только черными гусеничными бровями, но и ложкой, которая напомнила мне мою сестру. Я снова коснулся ложки. Я мог бы подумать об этом и о том, что это значит сейчас, или я мог бы подумать об этом завтра. Я выбрал завтра. Я часто так делаю, когда дело касается чего-то неприятного.

Когда я вернулся домой, собаки были рады меня видеть, как и кошки. Павлинам и уткам было все равно, приду я домой или нет. Я назвал всех собак Олд Блю, независимо от их окраса, породы и размера. Они, похоже, не возражали. Всех кошек, за исключением Честного Туана, сиамского, звали Пушок. Они, кажется, тоже не возражали. Они даже не возражали, когда я называл их котятами, что я обычно и делал.

Когда я вернулся домой, было почти четыре, а Рут сидела на крыльце у пруда и пила стакан ледяного чая. Когда я наклонился и поцеловал ее, она улыбнулась и сказала: «От вас пахнет джином, сэр».

"Вероятно."

"Ты пьян?"

— Нет, но я думаю об этом.

Она внимательно посмотрела на меня. "Плохой?" она сказала.

Я кивнул. "Очень плохо."

— Садись, я принесу тебе что-нибудь, что поможет тебе напиться.

Я сел, а она пошла в дом и вернулась с большим джином с тоником. Я свернул сигарету, закурил ее, сделал глоток напитка и посмотрел на пруд, на ферму.

Конечно, это не была настоящая ферма, потому что большая часть ее шла прямо вверх по горе. Старик Пайк, который продал мне это место, утверждал, что его отец и брат зарабатывали на жизнь с его восьмидесяти акров на протяжении почти 100 лет, но мне было трудно в это поверить.

Дом, построенный в 1821 году, когда я купил его, представлял собой всего лишь беспорядочную оболочку. Несомненно, было бы дешевле и гораздо практичнее снести его и построить новый. Вместо этого я потратил много денег на его реконструкцию, потому что там не было водопровода, а электрическую систему можно было назвать только опасной.

Итак, я установил септик, две ванные комнаты и современную электрическую кухню, и в результате сантехник смог отправить своего старшего сына в Йель. Когда электрик дозвонился, я думаю, он взял свою жену в кругосветный круиз.

Я думал о ферме, потому что мне не хотелось думать ни о чем другом, особенно о том дне, который я только что пережил, когда Рут сказала: «У тебя было два телефонных звонка».

"Кто из?"

«Одно было от сенатора Корсинга. Вернее, из его кабинета. Сенатор хотел бы, чтобы вы позвонили ему завтра.

"Почему?"

— Девушка, которая звонила, ничего не сказала.

«Другой звонок?»

«Это было от мистера Куэйна. Я дал ему номер Одри. Он добрался до тебя?

— Квейн?

"Да."

— Куэйн мертв, — сказал я. — Возможно, мне лучше рассказать тебе об этом.

Рут серьезно посмотрела на меня, а затем таким же серьезным тоном сказала: «Да, возможно, тебе лучше».

И я рассказал ей об этом, обо всем дне, обо всем, кроме ложки. Я не рассказал ей о ложке, потому что еще не был в этом уверен. Когда я был в этом уверен, я ей рассказал.

Когда я закончил разговор, было уже почти шесть тридцать, и я с некоторым удивлением заметил, что допил только половину напитка. Лед в нем растаял, но он все еще был прохладным, так что я все равно выпил немного.

Рут помолчала какое-то время, а затем сказала: «Такие вещи действительно случаются, не так ли?»

«Да», — сказал я. "Все время."

«Это кажется таким бессмысленным».

"Да."

— Я имею в виду, что если мистер Куэйн думал, что знает, что случилось с мистером Миксом, зачем ему звонить вам? Почему бы ему не позвонить в полицию?»

— Не знаю, — сказал я, — если только он не работал над тем, что могло бы принести ему немного денег. Куэйн иногда был таким.

— И вы думаете, что человек, убивший мистера Куэйна, был тем же человеком, который сегодня утром следил за домом вашей сестры?

«Да, он был одним из них. Их было двое».

«Зачем им следить за домом Одри?»

"Я не знаю."

«Это как-то связано с мистером Миксом?»

«Я думаю, что все это связано с Миксом».

"Как?"

— Не знаю, — сказал я.

Некоторое время она смотрела на меня, как мне показалось, довольно нежно, а затем улыбнулась.

«Что-то смешное?»

— Любопытным образом.

"Что?"

«Мне действительно не следует сейчас думать ни о чем смешном».

— Из-за Квейна?

"Да."

«Люди постоянно шутят на похоронах. Они не хотят этого делать, но ничего не могут с собой поделать».

— Легкая форма истерии?

— Возможно, — сказал я.

«Я всегда считал мистера Куэйна таким грустным человеком. Он всегда казался ужасно несчастным».

«Наверное, так оно и было».

«У него было много друзей?»

Я задумался об этом на мгновение. — Нет, — сказал я, — я так не думаю. У него был Мёрфин. Мёрфин был его другом. И я. Полагаю, я был его другом. Вот и все. Он знал много людей, но мне кажется, у него было мало друзей».

«Некоторым людям нужно много друзей», — сказала Рут.

«Все эти разговоры о друзьях имеют какое-то отношение к тому, что ты считаешь забавным?»

— Возможно, — сказала она. «Я думал, что это что-то вроде вестерна».

«Что, вестерн?»

«Фильм».

— Ох, — сказал я. "Как?"

«Когда мы переехали сюда четыре года назад, это было потому, что у нас были свои причины, не так ли?»

"Да."

«Я думал, что эти причины очень похожи на причины стрелка из вестерна, который прекращает перестрелку и занимается чем-то другим».

— Потому что он напуган?

Она покачала головой. «Нет, потому что он устал быть стрелком, или ему это наскучило, или даже и то, и другое».

«Боже, ты романтик».

— Я тоже не закончила, — сказала она. «Итак, он ухаживает за своим гороховым участком, или пасет скот, или делает что-то, что, по его мнению, лучше, чем перестрелка, когда они приходят к нему».

"ВОЗ?"

«Городской народ».

«Ах».

«Они обеспокоены».

— О нечестивом шерифе.

«Кто господствует в городе с помощью страха и силы».

— И быстрый пистолет.

«Один из самых быстрых», — сказала она.

«Может быть, даже быстрее, чем старый стрелок в отставке».

"Возможно. Возможно нет. Но горожане обращаются к нему и умоляют сделать что-нибудь с нечестным шерифом».

«Они предлагают ему деньги?» Я сказал. «Это неплохой стимул».

«Возможно, и так, но не так уж много, и это не совсем причина, по которой он соглашается им помочь».

«Какова настоящая причина?»

«Ему любопытно, стал ли он все еще лучше в том, что делал раньше, чем кто-либо другой».

«Его могут убить, узнав об этом».

«Не в вестерне», — сказала она, и вся легкость исчезла из ее голоса.

Последовала пауза, а затем я сказал: «Я думаю, вы пытаетесь сказать мне что-то в той эллиптической манере, которую вы иногда используете. Я думаю, ты пытаешься сказать мне, что предпочитаешь, чтобы я остался дома и ухаживал за гороховым участком.

«Конечно, хотела бы», — сказала она. — Но было и кое-что еще.

"Что?"

«Я также пытался сказать тебе, что понимаю, почему ты этого не сделаешь».

Я встал, подошел к ней и положил руку ей на плечо. Она протянула руку и положила свою руку на мою, но не взглянула на меня. Она смотрела на пруд, где утки, казалось, проводили вечернюю регату.

— Что ж, если это необходимо сделать, — сказал я так серьезно, как только мог, — то я думаю, что это следует сделать быстро.

— Да, — сказала Рут и сжала мою руку, — но сначала тебе лучше переодеться.

Итак, я переоделся и пошел доить коз. Они, казалось, были очень рады меня видеть.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

НА СЛЕДУЮЩИЙ УТРО в девять часов я вернулся в Джорджтаун и постучал в дверь сестры. На этот раз она не была обнажена, когда открыла его. На ней были белые брюки, синяя шелковая блузка и платок на голове. В одной руке она также держала метлу.

«Господи, — сказал я, — ты выглядишь так, как в телевизионной рекламе должна выглядеть домохозяйка».

«Отвали», — сказала она.

Я вошел, и мои племянница и племянник ворвались в комнату, а мой племянник кричал: «Харви, Харви, мама говорит, что мы собираемся пойти и увидеть тебя и Рут в субботу, и у тебя есть новые качели и все такое». Возможно, это был не крик, но он был громким.

Прежде чем я успел ответить, Одри сказала: « En Français, черт возьми!» Во Франции. »

Мой племянник, которого звали Нельсон, шести лет, нахмурился, задумался и сказал: «Французский чертовски сложен».

Моя племянница Элизабет, пяти лет и лисица, самодовольно улыбнулась и сказала на быстром, идеальном французском языке: «Добрый день, дядя, я надеюсь, что ты в порядке, и что тетя Рут здорова, и что собаки, кошки, утки и козы тоже здоровы». Затем она показала язык брату.

Я поднял Элизабет на руки, прежде чем ее брат ударил ее и сказал по-французски: «Козы только вчера спросили, придешь ли ты в субботу».

«Козы не умеют говорить», — сказал ее брат. Но он также сказал это по-французски. «Козы могут говорить только «баааааа». Это тоже было по-французски, возможно, даже баааааа.

«Вы когда-нибудь говорили с козой по-французски?» — спросил я его, все еще по-французски.

Он подозрительно посмотрел на меня, но в конце концов сдался и осторожно сказал: «Нет».

«Ну, козы прекрасно говорят по-французски», — сказал я. «Поэтому, пока ты не добьешься совершенства, они не будут с тобой разговаривать».

Его все еще это не убедило, но когда я уложил его сестру, он взял ее за руку и сказал по-французски: «Пойдем на улицу и поиграем».

Моя племянница повернулась ко мне, шелковисто улыбнулась и снова продемонстрировала свой идеальный акцент. «Прощай, дядя, я буду рад увидеть тебя, тетю Рут, собак, кошек, уток и коз в субботу».

«Вы забыли павлинов», — сказал я и повторил «павлины» по-английски.

Для нее это было новое слово, поэтому она осторожно произнесла его пару раз, а затем сказала: «И, конечно, павлины».

Брат дернул ее за руку, и они выбежали из комнаты в заднюю часть дома, в сад.

«Ты права», — сказал я Одри. — Им шесть и пять.

Она покачала головой. «Думаю, я слишком поздно начал их с французами. Мне следовало начать с двух или трех, а не с четырех».

— У них все в порядке, — сказал я.

Она кивнула в сторону задней части дома. «Давайте вернемся на кухню», — сказала она. «Мне нужно подмести кукурузные хлопья. Горничная не смогла прийти сегодня утром.

«Где Салли?» Я сказал.

— Ее тоже здесь нет, — сказала Одри.

Вернувшись на кухню, она налила мне чашку кофе, которую я выпил, пока сидел за столом и смотрел, как она подметает рассыпанные кукурузные хлопья. Я подумал, что она немного отвыкла от практики, но ничего не сказал. Закончив, она присоединилась ко мне за столом с чашкой чая.

«Ну, на этой неделе ты определенно будешь исполнять роль старшего брата», — сказала она. «Два дня подряд».

«Я был вроде как по соседству».

"Вы были. Вроде, как бы, что-то вроде."

— Значит, ты решил выйти в субботу? Я сказал. — Рут обрадовалась, когда я сказал ей, что ты можешь.

«Харви».

"Что?"

— Что, черт возьми, у тебя на уме?

Я вздохнул, вынул ложку из кармана и положил ее на стол. Одри посмотрела на него, взяла в руки, затем посмотрела на меня и спросила: «Откуда ты это взял?»

«Вы узнали это?»

«Боже, да, я узнаю это. Это мамина.

"Ты уверен?"

«Конечно, я уверен. Боже мой, ты должен знать, что это такое. Это то, что мы использовали в воскресенье, Рождество, День Благодарения и Пасху. Это ложка из хорошего серебра. Хорошее серебро матери. Там даже есть буква L. Видеть."

Я уже видел букву L, обозначающую Лонгмайр, но все равно посмотрел.

— Ты взял серебро, не так ли, я имею в виду после смерти матери?

«Конечно, я взяла это», — сказала она. «Серебро нельзя выбрасывать. Ты не хотел этого, не так ли?»

«Нет, я не хотел этого. Оно у тебя все еще есть, не так ли?

«Конечно, оно у меня все еще есть».

"Где?"

Одри на мгновение задумалась. Затем она встала и начала открывать нижние ящики кухонных шкафов. «Вот», — сказала она с ноткой триумфа. «Помню, пару месяцев назад я попросил Салли попросить горничную отполировать его. Что ты хочешь, чтобы я сделал, пересчитал ложки?»

«Правильно», — сказал я. — Я хочу, чтобы ты посчитал ложки.

Она их пересчитала. «Их должно быть двенадцать, но их всего десять».

— А что насчет вилок? Я сказал. «Не вилки для салата, а обычные».

Посчитав их, она сказала: «Два пропали».

— Может быть, тебе лучше еще и ножи пересчитать.

Она посмотрела на меня после того, как закончила. «Двое пропали без вести. Что-нибудь еще?"

"Нет я сказала. «Вероятно, им больше ничего не понадобится».

"ВОЗ?"

Я достал жестяную коробку и начал скручивать сигарету. — Ох, ради бога! — сказала Одри, полезла в ящик и кинула мне пачку «Лаки». «Я купил это вчера, после того как ты ушел. Я поклялся, что больше не буду смотреть, как ты занимаешься этим мужественным скручиванием сигарет, даже если мне придется купить тебе годовой запас.

«Я не знал, что веду себя как мачо », — сказал я.

«Как бы еще вы это назвали?»

«Экономичный».

«К тому же дешево».

Я положил свою жестяную коробку обратно, открыл «Лаки» и закурил. Одри была зла или, по крайней мере, притворялась. Она кинулась в кресло напротив меня, при условии, что можно в штанах и рубашке валять. Я решил, что она сможет.

«Хорошо, Харви, кто макал в семейные ложки?»

«Что ты думаешь о Максе Куэйне?» Я сказал. Несмотря на то, что она была моей сестрой, я внимательно наблюдал за ее реакцией. Я также думаю, что немного ненавидел себя.

У нее не было никакой реакции. Она сказала: «Что мне о нем думать?»

— Разве ты не знал, что он умер?

— Откуда мне знать, что он умер?

«Это было в газете. По телевизору."

«Харви».

"Что?"

«Я не читал газет уже два года. Во всяком случае, не на первой странице. Иногда заглядываю в раздел «Стиль» в Посте, но в последнее время даже этого не делаю. Я не смотрел телевизор уже шесть месяцев, если не считать «Капитана Кенгуру» или как там его, черт возьми, называют, который иногда смотрят дети.

— Ты не знал Макса?

— Нет, я не знал Макса, если ты его так называешь. Я знаю, что вчера сюда звонил Макс Куэйн. Он сказал, что это важно, и его голос звучал немного нервно, поэтому я дал ему номер Слика. Он дозвонился до тебя там?

"Да."

«Ну и какое отношение все это имеет к маминому серебру?»

Я взял ложку и посмотрел на нее. Это было так же знакомо, как старая фотография. «Я нашел эту ложку в квартире Макса Куэйна вчера после того, как нашел его с перерезанным горлом».

"Иисус!"

— Вы его не знали?

— Я уже говорил тебе, что не знаю его.

"Нет я сказала. «Ты не знаешь Макса. Не так.

— Ты имеешь в виду, что мне не интересно играть с ним дома и даже брать с собой свои ложки?

— Это не в твоем стиле, — сказал я, встал, подошел к кофейнику и налил себе еще чашку. «Где сахар?»

«В сахарнице».

Я нашел его, положил ложку в кофе, размешал и сказал: «Салли все еще живет здесь, не так ли?»

«Семья Салли», — сказала моя сестра. — У нее до сих пор есть своя квартира на третьем этаже, которую мы обустроили как маленькую квартирку.

— Но ее сегодня здесь нет?

"Нет."

"Почему?"

Моя сестра вздохнула. — Салли и Куэйн, да?

Я кивнул. «Это выглядит так».

«Вчера вечером около восьми ей позвонили. Это ее расстроило, и она сказала мне, что ей нужно выйти. Я не спросил, почему».

«Вы с ней по-прежнему так же близки, как и прежде?»

Одри кивнула. «Может быть, даже больше. Я думаю, она спасла мне жизнь после смерти Джека». Джек Данлэп, покойный муж Одри, был одним из тех финансовых гениев, которых иногда рождает Техас. К тридцати годам он уже был миллионером. В тридцать пять лет, когда он женился на Одри, он уже много раз был миллионером, а также совладельцем профессиональной футбольной команды, влиятельным лицом в Демократической партии, членом советов директоров как минимум дюжины крупных корпораций. , и помешан на спорте и охоте. В 1972 году он охотился на тетерева в Северной Дакоте. Он перелез через забор из колючей проволоки, его дробовик выстрелил, и это был конец Джека Данлэпа. Я думал, что мой племянник похож на него. Моя племянница была копией своей матери, и это было к лучшему, потому что Джек был довольно уродливым.

— Как долго она с тобой? Я сказал.

«Шесть лет с тех пор, как родился Нельсон. Я нанял ее секретарем по социальным вопросам, потому что Джек настоял на том, что он мне нужен. Когда я спросил его, чем занимается секретарь по социальным вопросам, он ответил, что не знает, но читал об этом в книгах. Поэтому я нанял Салли. Она только что окончила Смитский университет, где получила полную стипендию и окончила его с отличием, что неплохо для ребенка из этого города, родившегося недалеко от Девятой и Юной.

«Нет, — сказал я, — совсем неплохо».

Одри какое-то время молчала, словно размышляя. «Четыре недели назад», — сказала она. — Должно быть, это началось недели четыре назад.

«Салли и Куэйн?»

Одри кивнула. «Это произошло через пару недель после того, как я расстался с Арчем — или он расстался со мной, что, собственно, и произошло. Я был очень расстроен, и Салли снова пришла на помощь. Она убеждала меня поговорить об этом. И я сделал."

— Откуда ты знаешь о ней и Куэйне?

«Я не знал, что это был Куэйн, я просто знал, что это был кто-то. Она уходила в неподходящее время. Я думаю, утренники. Я спрашивал ее об этом раз или два, но она ответила только, что он белый и женат, и что она знает, что она чертовски дурак, но что она скорее будет говорить о том, что я чертов дурак, чем о том, что она дура. . Итак, мы поговорили об Arch Mix и обо мне».

Я встал с шести, позавтракал в шесть тридцать и снова почувствовал голод. Я встал и начал открывать дверцы шкафа. «Где хлеб?» Я сказал.

«В хлебнице», — сказала Одри.

Я нашел его и бросил два ломтика в тостер. — Хочешь тоста?

"Нет."

Я подождала, пока поднимется тост, нашла в холодильнике масло и немного клубничного джема, положила немного на тост и снова села за стол. «Вы с Арчем когда-нибудь говорили о профсоюзе?» - сказал я и откусил тост.

"Конечно. Мы говорили обо всем. Я тебе это говорил.

«Перед тем, как вы расстались, было ли что-нибудь в союзе, что его беспокоило? Я имею в виду что-нибудь необычное?

Одри странно посмотрела на меня. «Он много говорил о тебе. Речь шла не о тебе, а о тебе и профсоюзе в шестьдесят четвертом году.

"Что он сказал?"

Она покачала головой. — Я слушал, Харви, но не вел записей. Возможно, мне следовало это сделать, потому что недавно Салли заставила меня говорить о том же самом.

«Как недавно?» Я сказал.

Она подумала об этом. «Месяц или около того. С тех пор, как Арч исчез.

— О чем она заставила тебя говорить?

«Ну, я хотел поговорить о том, какой он гнилой, никчемный сукин сын, но Салли повела это так, что я обнаружил, что говорю о том, что он мне сказал. Салли не дурачок, и я думал, что она пытается помочь мне вытащить его из моей системы. Одри посмотрела на меня и улыбнулась, но улыбка была наполовину сардонической, наполовину печальной. «Она накачивала меня, не так ли, ради этого парня, Куэйна?»

Я кивнул. «Не вини ее слишком сильно. Макс ужасно умел манипулировать людьми. Это была его специальность. Один из нескольких.

Одри посмотрела в окно, где в саду играли ее дети. Они играли в салки, хотя Нельсон, казалось, бил сестру немного сильнее, чем это было действительно необходимо. «Интересно, рассказал ли я ей то, что хотел знать твой друг Куэйн?»

— Вероятно, ты сказал ей именно то, что он хотел знать.

— Как ты можешь быть уверен?

«Макс звонил мне вчера. Он был, как вы и сказали, дерганым, что совсем не было похоже на Макса Куэйна. Он сказал, что ему нужно меня увидеть. Когда я спросил его, почему он сказал, что это потому, что он думал, что знает, что случилось с Arch Mix».

Одри поднялась, подошла к шкафу, достала канистру с надписью «перец», достала сигарету и зажгла ее. Однако это была не настоящая сигарета; это было круто. Она втянула дым в легкие, задержала его, а затем медленно выпустила.

«Дерьмо», — сказала она. — Означает ли это, что то, что я сказал Салли, привело к гибели Квейна?

— Куэйна убили, — сказал я. «Если бы он действительно понял, что случилось с Миксом, он, должно быть, постарался выглядеть милым. Он вел себя мило с неподходящими людьми».

— Интересно, что я ей сказал?

«Было ли что-то, к чему Салли постоянно возвращалась и давила на тебя?»

Одри еще раз затянулась марихуаной, взяла банку с перцем и снова села за стол. Она предложила мне канистру, но я покачал головой.

«Салли слишком гладкая для этого», — сказала Одри. — Я имею в виду, что она никогда не сделает это очевидным.

— Должно быть, что-то было, — сказал я.

Одри задумалась об этом. — В постели, — сказала она.

«Она интересовалась тобой и Миксом в постели?»

"Не совсем. Но однажды я сказал ей, что после того, как мы с Арчем хорошо потрахались, он любил просто лежать и думать вслух. Я не возражал, потому что чувствовал себя хорошо и помнил, как все было хорошо. Но именно тогда он почувствовал себя расслабленным, уверенным и почувствовал, что может говорить обо всем, что у него на уме».

— Так о чем он говорил? Я сказал.

«Это то, о чем Салли спрашивала — и продолжала спрашивать, хотя я тогда этого не заметил».

«Она, должно быть, выразилась более конкретно».

«Угу, она была, теперь, когда я думаю об этом. Особенно ее интересовало то, о чем говорил Арч перед тем, как мы расстались. Она продолжала возвращаться к этому, оправдываясь тем, что, возможно, в его словах было что-то, что дало бы мне некоторое представление о том, почему это произошло на самом деле. Я имею в виду нашу размолвку. Поэтому я рассказал ей, что он сказал, настолько хорошо, насколько мог вспомнить.

«Но тогда она вернется за чем-то еще более конкретным?» Я сказал.

"Откуда вы знаете?"

«Вот как бы я это сделал», — сказал я.

«Ты дерьмо».

«Давай, Одри. Что, черт возьми, ты ей сказал?

«Она продолжала возвращаться к нескольким вечерам, вплоть до последнего, когда Арч говорил о тебе и профсоюзе. Он не оскорблял тебя. Просто он узнал кое-что, что заставило его вспомнить о тебе и профсоюзе еще в шестьдесят четвертом году.

"Что?"

— Я же говорил тебе, что не делал заметок. В любом случае, я был в полусне.

— Просто скажи мне, что ты сказал Салли.

«Я сказал ей, что Арч сказал мне, что они собираются попытаться использовать профсоюз так же, как они использовали его еще в 1964 году, но что он, ей-богу, собирался быстро положить этому конец. Или что-то вроде того."

Я откинулся на спинку стула. — Когда ты ей это сказал?

"Несколько дней назад. Может быть, неделя. Все было очень буднично. Просто говори. Или, по крайней мере, так казалось тогда. Это что-нибудь значит?»

«Для Макса Куэйна это определенно что-то значило».

— Для тебя это что-нибудь значит?

Я подумал о Максе, лежащем на дешевом зеленом ковре с перерезанным горлом. «Надеюсь, что нет», — сказал я.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Я ПОЛЬЗОВАЛСЯ ТЕЛЕФОНОМ на кухне Одри, чтобы звонить. Сначала я позвонил в офис сенатора Уильяма Корсинга. Сенатор был на совещании, но сообщил, что очень хотел бы увидеть меня в десять часов, если это будет удобно. Если десять не подойдет, возможно, я смогу сделать одиннадцать.

У молодой женщины, с которой я разговаривал, голос звучал так же, как на вкус божественная помадка, и когда я сказал ей, что смогу прийти в десять, ее благодарный, слегка запыхавшийся ответ заставил меня почувствовать, что, возможно, с моей помощью республику все-таки удастся спасти. .

Затем я позвонил Уорду Мёрфину, и когда он подошел, он не поздоровался, а сказал: «Макс не оставил никакой страховки».

«Мне очень жаль», сказал я.

Мёрфин вздохнул. «Я и Марджори провели с ней большую часть ночи. Она продолжала говорить, что собирается покончить с собой. Ты знаешь, какая Дороти.

Я действительно знал, какой была Дороти Куэйн. Однажды, двенадцать лет назад, у нас с Дороти было очень короткое и невероятно мрачное время, которое, оглядываясь назад, казалось одним долгим, сырым и унылым воскресным днем. Я познакомил ее с Максом Куэйном, и он отвоевал ее у меня. С тех пор я был благодарен Максу. Макс никогда не говорил, благодарен ли он мне за то, что я познакомил его с Дороти, а я никогда не спрашивал.

«Ну, — сказал я, — что я могу сделать?»

«Ты можешь нести гроб», — сказал Мёрфин. «Я не могу найти никаких гребаных несущих гроб. Парню тридцать семь лет, и я не могу найти шестерых парней, которые будут нести его гроб.

— Я не хожу на похороны, — сказал я.

— Ты не ходишь на похороны. Голос Мёрфина звучал так, будто я сказал ему, что не ложусь спать по ночам, а вместо этого вишу на стропилах.

«Я не хожу на похороны, поминки, свадьбы, крестины, церковные базары, политические митинги или рождественские вечеринки в офисе. Мне жаль, что Макс умер, потому что он мне нравился. Сегодня днем я даже зайду к Дороти и спрошу, не хочет ли она и ее дети приехать и пожить на ферме какое-то время. Но я не буду нести гроб».

— Вчера вечером, — сказал Мёрфин. — Вчера вечером Макс был в шестичасовых новостях. Ну, мы с Марджори приедем туда где-то в шесть тридцать, а может, и в семь, а Дороти уже сошла с ума. Черт возьми, вы знаете, мы полагаем, что останемся, может быть, на пару часов или около того, может быть, даже на три или четыре, а потом мы полагаем, что соседи или кто-то еще придут и возьмут на себя управление. Никто."

«Никто вообще?»

«Только полицейские. Никто не пришел. Никто даже не позвонил, кроме некоторых репортеров. В это трудно поверить, не так ли?

— Типа того, — сказал я. «Макс знал много людей».

"Ты что-то знаешь?" Мёрфин сказал: «Я не думаю, что у Макса были друзья, кроме меня. И, возможно, ты, хотя я не слишком уверен в тебе, потому что ты не хочешь нести гроб.

Я еще раз сказал ему, что зайду к Дороти сегодня днем. Тогда я спросил: «Что сказал Вулло?»

«Ну, он, похоже, думал, что Макс специально пошел и убил себя, понимаешь, о чем я? Он сказал, что сожалеет и все такое, но поторопился с этим. Что его действительно интересовало, так это то, как мы заменим Макса. Я сказал ему, что поработаю над этим, а затем он захотел знать, слышал ли я что-нибудь от вас, потому что, возможно, у вас есть какие-нибудь идеи».

— У меня их нет, — сказал я.

— Скажи ему это, — сказал Мёрфин. — Он хочет увидеть тебя сегодня.

"Когда?"

"Сегодня днем."

"Сколько времени?"

"Два тридцать?"

Я думал об этом. — Я приду в два, и, может быть, мы с тобой придумаем, что делать с Дороти.

— Может быть, мы сможем придумать, как ты расскажешь ей, с кем спал Макс.

"ВОЗ?"

«По словам копов, очень красивая черная лисица».

– Они сказали это Дороти?

"Еще нет."

— Копы знают, кто она?

— Она арендовала квартиру под именем Мэри Джонсон, но полицейские не полагают, что это ее настоящее имя. Заплатил за это место сто тридцать пять долларов, включая коммунальные услуги. Мёрфин, как всегда, наслаждался деталями.

— Что думают полицейские?

«Они полагают, что у нее был парень или, может быть, даже муж, который узнал о ней и Максе и задушил его ножом. Перережь ему горло. Знаете ли вы, что именно так все и произошло?

— Господи, — сказал я, не совсем лгая.

«Мне пришлось спуститься и опознать его вчера вечером, потому что Дороти к тому времени уже в тринадцатый или четырнадцатый раз угрожала покончить с собой. Знаешь что?"

"Что?"

«Макс выглядел не так уж плохо», сказал Мёрфин. «Не для парня, которому перерезали горло».

Я сказал Мерфину, что увижу его в два часа, а затем позвонил дяде Слику и пригласил его на обед. Но когда я сказал ему, где и когда я хочу поесть, он сказал: «Ты не можешь быть серьезным».

«Теперь это семейное дело, Слик, — сказал я, — и я не хочу говорить о том, что все это направлено против кого-то еще».

«Ну, по крайней мере, мы могли бы выпить немного вина», — сказал он.

Я сказал: «Я оставлю это на ваше усмотрение» и повесил трубку.

После этого я позвонил адвокату. Это было о времени. Его звали Эрл Инч, я знал его много лет, и он стоил очень дорого, потому что был очень хорош. Я решил, что мне нужен очень хороший адвокат. Когда я сказал ему, что у меня проблемы, он сказал: «Хорошо», и мы договорились о встрече на три тридцать того же дня. Казалось, день выдался очень длинным.

Одри повернулась ко мне после того, как я повесил трубку, и спросила: «Какие у тебя проблемы?»

«Ровно настолько, что мне нужен адвокат. И Слик. Он может бросить слово здесь и там, что, вероятно, не принесет никакого вреда.

— Тебе нужны деньги?

— Нет, но спасибо, что спросил.

— Салли, — сказала она. «Тебе придется рассказать полиции о Салли, не так ли?»

"Да."

— У нее будут проблемы?

«Я не понимаю, как это сделать».

— Я бы хотел, чтобы она вернулась домой.

«Может быть, она это сделает, когда преодолеет шок».

«Харви».

"Что?"

— Если я смогу что-нибудь сделать, ну, ты знаешь.

— Есть одна вещь, которую ты можешь сделать, — сказал я.

"Что?"

«Приходи на ферму в субботу».

Офис сенатора Уильяма Корсинга находился в административном здании Сената Дирксена, которое раньше называлось Новым офисным зданием Сената, хотя через некоторое время оно уже не было таким уж новым.

Приемные офисы сенатора страдали от того же, от чего страдают все офисы Конгресса, - от нехватки места. Сотрудники столпились друг против друга, борясь за жизненное пространство против папок, стопок документов, коробок с конвертами и канцелярскими принадлежностями, а также, казалось, огромной стопки старых экземпляров протоколов Конгресса .

Но персонал казался веселым, занятым и уверенным, что делает важную работу. Возможно, они были. Мне пришлось подождать всего несколько минут, прежде чем молодая женщина с божественным голосом провела меня в кабинет сенатора. Думаю, я ожидал чего-то легкомысленного и легкомысленного, но это была высокая, стройная, крутая брюнетка лет тридцати, с умными, даже мудрыми карими глазами и кривой улыбкой, дававшей понять, что она знает, как звучит ее голос, но она ничего не могла с этим поделать, и, черт возьми, иногда это было полезно.

Если его штабу и было тесно, то сенатору – нет. У него был большой, солнечный угловой кабинет, обставленный правительством с кожаными креслами и красивым большим письменным столом. На стенах висели его фотографии в компании людей, которых он гордился знать. Большинство из них были богатыми, знаменитыми и влиятельными. Остальные выглядели так, словно были полны решимости добиться этого.

Там также было несколько хороших фотографий Озаркса, обувной фабрики, реки Миссисипи, нескольких фермерских сцен и одной из арочных ворот из нержавеющей стали высотой 630 футов, которые многие люди в Сент-Луисе до сих пор считают похожими. вилка для гамбургеров Макдональдса. Помимо фотографий там был большой портрет сенатора, написанный маслом, в серьезной позе, придававшей ему озабоченный и государственный вид.

Когда я впервые встретил Уильяма Корсинга, он был тридцатилетним мальчиком-мэром Сент-Луиса. Это было в 1966 году. Он очень хотел стать мальчиком-сенатором от штата Миссури, но никто не давал ему шансов, вернее, почти вообще, и именно поэтому меня вызвали. После довольно ожесточенной кампании, что неприятно даже для политики штата Миссури, он набрал менее 126 голосов после пересчета голосов в масштабах штата. В 1972 году он бежал против течения Никсона и победил с перевесом в пятьдесят тысяч голосов. Ему было сейчас сорок два года, он еще слишком молод для Сената, но мальчиком его уже никто не называл.

Он прибавил в весе, хотя и не настолько, чтобы помешать ему скакать вокруг стола, чтобы пожать мне руку. Его волосы все еще падали ему на глаза, и он все еще убирал их быстрым, нервным жестом расчесывания. Но волосы уже не были светло-каштановыми, а седыми, и хотя его кривая, растерянная ухмылка не утратила своего очарования, возможно, она стала чуть более механической.

Я видел, что на его лице появились и новые морщины, но они должны были быть в сорок два года. Его серые глаза, широко расставленные у начала большого красивого носа, не утратили своего интеллекта, граничащего с блеском, и я чувствовал, как они пробегают по мне, чтобы оценить мой собственный износ. Это заставило меня расчесать усы.

«Мне это нравится», сказал он. «Это делает тебя немного похожим на Дэвида Нивена — когда он, конечно, был намного моложе».

— Рут это нравится, — сказал я.

"Как она?"

"Все еще такой же."

— Все еще чудесно, да?

"Это верно."

"Ты счастливчик."

"Я знаю."

— Садись, Харви, садись, черт возьми, где угодно, а я попрошу Дженни принести нам кофе.

Я сел в одно из кожаных кресел, и вместо того, чтобы обойти его стол и сесть за него, Корсинг сел на стул рядом со мной. Это было приятное прикосновение, и он знал, что это было приятное прикосновение, и я совсем не возражал.

Дженни была высокой брюнеткой с мудрыми глазами, и они с сенатором, должно быть, использовали телепатию для общения, потому что, как только мы сели, она вошла в офис с подносом с двумя чашками кофе. «Вы используете одну ложку сахара, не так ли, мистер Лонгмайр?» - сказала она и одарила меня еще одной своей кривой улыбкой.

Я посмотрел на Корсинга. — Черт, — сказал он и ухмыльнулся, — этому ты меня научил. Всегда помните, что они пьют и что добавляют в кофе».

Подавая нам кофе, Дженни сказала: «Я так понимаю, вы были с сенатором во время его первой предвыборной кампании».

"Да я была."

«Должно быть, это было захватывающе», — сказала она.

«Это было близко», — сказал я и улыбнулся.

«Вы проводите какие-либо кампании в этом году?» она сказала.

"Нет я сказала. «Я больше так не делаю».

«Как жаль», — сказала она, еще раз улыбнулась и ушла.

После ухода Дженни я снова посмотрел на Корсинга. Он кивнул, вздохнул невесело и сказал: «Она та самая. Уже четыре года. Чертовски умен.

— Кажется, да, — сказал я.

— Слышал ее по телефону?

"Ага."

"Что вы думаете?"

«Думаю, я бы сделал все, что она предложила».

Мы помолчали какое-то время, а потом он сказал: «Аннет не лучше. На самом деле, они думают, что она хуже».

"Мне жаль." Аннет была женой сенатора. Официальным диагнозом была параноидальная шизофрения, но никто не был в этом уверен, потому что Аннет не произнесла ни слова за четыре года, о которых мне было известно, хотя, должно быть, прошло уже шесть лет. Аннет тихо сидела в своей комнате в частном санатории недалеко от Джоплина. Вероятно, она просидит там всю оставшуюся жизнь.

«Я не могу развестись», — сказал Корсинг.

"Нет."

«У меня может быть сумасшедшая жена в психушке, и никто не будет против. Я думаю, это даже принесет мне несколько голосов. Возможно, десять лет назад этого бы не произошло, но сейчас это происходит. Но я не могу развестись с ней, жениться на другой и вести нормальную жизнь, потому что это было бы дезертирством, а сенаторы не бросают своих сумасшедших жен. Еще нет."

«Подождите пять лет», — сказал я.

«Я не хочу ждать пять лет».

«Нет, я думаю, нет».

— Итак, — сказал он. "Что с тобой случилось?"

«Сейчас я живу на ферме».

«Харви».

"Да."

«Я был на вашей ферме. Мы напились на твоей ферме. Это очень красивое место, но оно тянется вверх и вниз по горе, и на нем невозможно собрать товарный урожай, который позволил бы оплатить счета за свет».

«В прошлом году мы заработали почти двенадцать тысяч долларов. Почти."

— С фермы?

«Ну, в основном за счет тех поздравительных открыток, которые делает Рут. И мои стихи. Сейчас я пишу стихи для поздравительных открыток по два доллара за строчку».

"Иисус."

«У нас есть две козы», — сказал я.

«Вы подумали о талонах на питание?»

«Еда не проблема. На самом деле, проблем не так уж и много».

«Сколько вы заработали в последний раз, когда чем-то занимались?»

Я думал об этом. «Это будет семьдесят два. В том году я заработал около семидесяти пяти тысяч. Сеть. Может быть, восемьдесят.

Он кивнул. «Но дело было не в деньгах. Я имею в виду, что на самом деле ты был в этом не поэтому.

— Нет, причина была не в этом.

«Поэтому я спрошу тебя еще раз. Что случилось?"

Я посмотрел на него и увидел, что он не любопытствует. Он искал информацию. В его глазах также было выражение легкой надежды, как будто он думал, что я могу дать ему ответ, который позволит ему развестись с женой, жениться на Дженни, переехать на бедную ферму в Озарксе и приказать избирателям набиваться чучелами. . Если бы это сделал я, возможно, был бы шанс, очень маленький, что он тоже сможет.

Никаких шансов, конечно, не было, и он был достаточно реалистичен и честен, особенно с самим собой, чтобы это понимать, и это была одна из причин, по которой он мне нравился. Именно поэтому я решил сказать ему правду. Или что, после почти четырех лет размышлений об этом, я считал истиной, которая должна была послужить.

— Ты действительно хочешь знать, что произошло? Я сказал.

Он кивнул.

«Ну, это уже было невесело. Что угодно.

Он глубоко вздохнул, снова кивнул, немного опустился на стул и слегка повернулся, чтобы посмотреть в окно. — Нет, — сказал он тихо, — это не так, не так ли?

— Во всяком случае, не для меня.

Он снова посмотрел на меня, и снова это был взгляд умного, озадаченного человека, ищущего ответа. «Интересно, почему это не так?»

«Я не совсем уверен», - сказал я, и это все, что я хотел сказать, хотя он все еще смотрел на меня, как будто ожидал чего-то большего, возможно, чего-то мудрого или даже глубокого. Но почти четыре года назад у меня кончились мудрость и глубина, поэтому вместо этого я сказал: «Ты собираешься пойти на это снова, не так ли? В семьдесят восьмом?

Он оглядел свой красивый угловой кабинет. «Я буду, если кто-нибудь не предложит мне работу, за которую хорошо платят, с солидным пенсионным планом, большим офисом и большим штатом, чтобы мне не приходилось слишком много работать, и при этом я мог все время отстреливаться и иметь мое имя в газетах и мои фотографии часто показывают по телевидению. Ты знаешь какие-нибудь подобные вакансии?

"Нет."

«Знаешь, кем я хотел стать, когда был ребенком в Сент-Луисе? Совсем маленький ребенок лет семи или восьми?

«Президент?»

«Я хотел работать поваром быстрого приготовления в закусочной. Я подумал, что это очень стильно. Не думаю, что я когда-либо говорил об этом кому-нибудь раньше».

«Может быть, тебе стоит рассказать Дженни», — сказал я.

Он подумал об этом и кивнул. "Возможно я должен."

Наступила тишина, а затем он сказал: «Как ты связался с одеждой Роджера Вулло?» Прежде чем я успел что-либо сказать, он поднял руку ладонью наружу, как сотрудник дорожной полиции, и сказал: «Не волнуйтесь, я вас не проверял. У Дженни есть подруга, которая работает у Вулло. Они много сплетничают. Иногда это полезно».

«Арч Микс», — сказал я. «Вулло заплатит мне десять тысяч долларов, чтобы я рассказал ему, что, по моему мнению, случилось с Арч Миксом».

«Что ты собираешься делать с десятью тысячами долларов, купить еще коз?»

«Я еду в Дубровник».

"Почему?"

"Я никогда не был там."

— Я думал, ты был повсюду.

«Не в Дубровник».

«Арч Микс мертв, не так ли?»

Я кивнул.

— Есть идеи, почему и как?

"Нет."

«Он был интересным парнем», — сказал сенатор. «У него был хороший ум, возможно, даже первоклассный, хотя этого никогда не скажешь о парнях, работа которых требует от них все время говорить».

«Это был хороший ум», — сказал я.

«У него было несколько интересных теорий о реформе государственной службы и использовании забастовок госслужащими в качестве инструмента коллективных переговоров».

— Его теория сборщиков мусора, — сказал я.

«Его что?»

«Когда двенадцать лет назад Микс был избран президентом Профсоюза государственных служащих, это на самом деле не было профсоюзом. На самом деле это была скорее вежливая ассоциация, вроде тех, которые спонсируют ежегодный пикник в мэрии. «Страйк» — почти неприятное слово. Что ж, если вы собираетесь создать профсоюз, вы можете сколько угодно восхвалять добросовестные коллективные переговоры, но ваше главное оружие — это забастовка. Если политические деятели, с которыми вы ведете переговоры, не верят, что вы объявите забастовку, потому что существует закон, запрещающий забастовку государственных служащих, то вы потеряли все свои силы. Это похоже на игру в покер без денег, чтобы коллировать блеф. Итак, Микс отправился на юг.

«Почему на юг?»

«Это был очень продуманный шаг. Ему нужно было провести успешную забастовку государственных служащих, которая встряхнула бы и изменила отношение членов к забастовкам. И ему также нужно было убедить различных мэров, городских менеджеров, губернаторов и законодательные органы штатов по всей стране, что PEU больше не будет скромным профсоюзом компаний, обожающим милые контракты».

«Теперь я вспомнил», — сказал Корсинг. «Он выбрал Атланту».

"Летом."

"Да."

«Он также выбрал тех рабочих, которым было меньше всего терять. Он выбрал сборщиков мусора».

«Сколько это было, четыре месяца?»

"Четыре месяца. Он убрал их в мае и держал до сентября, и профсоюз чуть не разорился. В Атланте это было самое жаркое лето за пятьдесят лет, и мусор накапливался так, что в Саванне они клялись, что учуяли его запах».

«Они были черными, не так ли?»

— Мусорщики? Я сказал. «Девяносто восемь процентов из них. В то время, я думаю, они зарабатывали доллар с четвертью часа и не работали сверхурочно. Микс прожил с ними все лето. Он спал в их домах, ел вместе с ними и ходил с ними по пикету. Он ненавидел это, потому что ему всегда нравились лучшие отели и лучшие рестораны, и нести плакат в пикете, когда температура сто три градуса, было для него невесело. Но он попал в Newsweek и Time , и сетевые выпуски новостей рассказывали о нем так, как будто его спонсировала Exxon».

«А потом его положили в больницу».

Я покачал головой. «Это было всего три дня. А повязки на голове хорошо смотрелись по телевизору. Если вы используете штрейкбрехеров для прекращения забастовки, вы должны им что-то заплатить. Городу пришлось платить тем, кто работал в Атланте, по пять долларов в час, что на два с половиной доллара больше, чем забастовали сами мусорщики. Ну, все это выяснилось после того, как головорезы убили четырех мусорщиков и отправили Микса в больницу. К тому времени мусор стал серьезной угрозой для здоровья, сюда поселились крысы, а затем были зафиксированы три случая холеры, и все. Город уступил всем требованиям Микса, и на этот раз он появился на обложке Time , а также Meet the Press. После этого он и профсоюз отправились в путь. Он увеличил число членов с двухсот пятидесяти тысяч до почти восьмисот тысяч, и Джордж Мини включил его в исполнительный совет АФТ-КПП, и они начали приглашать его на вечеринки в Белом доме, когда им нужно было продемонстрировать американского рабочего государственного деятеля. чья грамматика была не так уж плоха и кто хорошо справлялся с вилками. И Миксу это понравилось. Каждую чертову минуту.

Некоторое время мы молчали, а затем сенатор сказал: «Я был дома на прошлой неделе».

Я кивнул. Домом был Сент-Луис.

«Профсоюз там довольно сильный».

«Да», — сказал я. — Думаю, Совет Двадцать один.

«Ко мне пришел парень. Раньше он был исполнительным директором Совета».

«Фредди Кунц?» Я сказал.

"Ты его знаешь?"

«Я знаю Фредди. Он был одним из первых сторонников Микса. Хотя я не знал, что он ушел на пенсию. Черт, Фредди не может быть больше пятидесяти.

«Он не ушел в отставку», — сказал сенатор. «Его отбросило».

«Как это произошло?»

«Прежде чем я вам это скажу, мне лучше упомянуть, что контракт Совета с городом истекает через пару недель, первого сентября».

"Так?"

«Поэтому, когда Микс исчез, Совет находился на ранней стадии переговоров о новом контракте с городом. Через неделю после исчезновения Микса Интернационал отправил около полдюжины парней из своей штаб-квартиры здесь, в Вашингтоне, чтобы помочь в переговорах.

— В этом нет ничего необычного, — сказал я. «Иногда Интернационал отправляет команду, в которую входят экономист, юрист, несколько специалистов и даже несколько обученных переговорщиков».

«Фредди знал бы большинство из них, не так ли?»

"Конечно."

«Он не знал никого из этой компании».

"Кто они?" Я сказал.

«Фредди все еще не уверен. Все, что он знает, это то, что они были очень ловкими, у них было много денег и они не боялись использовать мускулы».

— Так как же это произошло?

«Фредди говорит, что после того, как они пробыли там неделю, было созвано специальное заседание совета директоров Совета. Это было прямо в разгар переговоров с городом. Ну, первым делом был Фредди. Было внесено предложение об его увольнении, оно было поддержано, обсуждения не было, шесть голосов против пяти, и Фредди остался без работы. После этого назначили нового исполнительного директора. Он был никем, сказал Фредди, рядовым, который знал о заключении контракта столько же, сколько свинья о белой рубашке. Думаю, ты помнишь, как разговаривает Фредди».

— Я помню, — сказал я. «Красочно».

«Ну, Совет прервал переговоры, которые, по словам Фредди, шли довольно хорошо, и через два дня они вернулись с совершенно новым набором требований. Фредди говорит, что новые требования требуют всего, кроме мэрии».

— А шестеро парней, которых послал Интернационал?

«Они все еще там. Они сейчас созывают все спектакли. Если возникает какое-либо сопротивление со стороны членов, они откупаются от него. Две тысячи, три тысячи, даже пять тысяч. Все наличными, по крайней мере, так говорит Фредди. Он также говорит, что, когда они не могут использовать деньги, чтобы подкупить оппозицию, они прибегают к силе».

— Так на что это похоже?

Сенатор достал трубку, набил ее и зажег деревянной спичкой, ударив ее о подошву левого ботинка. «Это похоже на забастовку», — сказал он после того, как несколько мгновений попыхивал трубкой.

«Весь город?»

«Все, кроме полиции и пожарных. Учителя выйдут, потому что у государственных служащих есть школьные дворники. Или хранители, кажется, их теперь называют.

«Ну, — сказал я, — это интересно».

«Становится лучше».

"Как?"

«Мой коллега, уважаемый младший сенатор от Миссури, напуган до чертиков. Если он не возьмет с собой Сент-Луис, он мертв. Теперь предположим, что вы были обычным избирателем, и забастовка людей, чья зарплата выплачивается из ваших с трудом заработанных налоговых денег, закрыла ваши школы, прервала автобусное сообщение, закрыла ваши больницы, прекратила вывоз мусора, испортила светофоры, закончил уборку улиц и испортил все записи в мэрии. Теперь предположим, что вы были этим избирателем и обычно голосовали за прямой демократический список, как бы вы проголосовали второго ноября?»

«Клянусь, я бы проголосовал за нее как за республиканца».

«Это то, чего мой уважаемый коллега, младший сенатор, боится до чертиков».

«Он не единственный, кому следует бояться», — сказал я. «Если демократы не смогут удержать Сент-Луис, они могут потерять весь штат. Они не могут позволить себе потерять ни один штат».

«Нет, — сказал сенатор, — они не могут». Он снова затянулся трубкой. «Мне кажется странным, что профсоюз, который в прошлом так публично поддерживал Демократическую партию, объявляет забастовку, которая вполне может привести к потере партии сенатора США, не говоря уже о паре конгрессменов, и, возможно, даже президентские выборы. Мне это кажется странным. Прохождение странное.

— Так вот почему ты попросил меня приехать к тебе?

"Да."

«Микс никогда бы не сделал этого так, не так ли?»

«Нет, — сказал сенатор, — он бы не стал».

«Но Arch Mix больше не с нами».

"Нет."

«Это своего рода мотив, не так ли?»

"Едва."

— Ты же ни к кому еще не обращался с этим, не так ли? Например, ФБР?

Корсинг посмотрел на потолок. «Давайте предположим, что ФБР обшарило Сент-Луис, и профсоюз узнал, что они были там по предложению сенатора Корсинга. Что ж, сенатора Корсинга ждут выборы через два года, и сенатор Корсинг очень хотел бы быть переизбранным. Если его теория полна дерьма, сенатор Корсинг предпочел бы, чтобы никто не узнал о том, что это была его теория, — особенно великолепные государственные служащие великого города Сент-Луис и их значительный блок голосов.

— Так ты думал, что я могу покопаться вместо тебя?

«Ты, Харви, — логичный выбор. Вы знали Arch Mix. Вы знакомы с профсоюзом. Кроме того, вы умны, сдержанны, совершенно лишены амбиций и получаете чужую зарплату, так что не будете стоить мне ни копейки. В общем, Харви, я считаю тебя чрезвычайно удачным выбором.

Я вырос. «Вы помните Макса Куэйна, не так ли?»

Сенатор кивнул. «Мне жаль Макса. Я услышал об этом сегодня утром.

«Макс позвонил мне вчера, как раз перед тем, как кто-то перерезал ему горло».

— Чего он хотел?

«Примерно так же, как и ты. Он думал, что у него может быть догадка о том, что на самом деле произошло с Arch Mix».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

профсоюза государственных служащих представляла собой куб из стекла и стали пятилетней давности на Джи-стрит между Восемнадцатой и Девятнадцатой улицами. Это было почти в двух шагах от Белого дома и всего в нескольких минутах приятной прогулки от ресторана Сан-Суси, где Арч Микс любил обедать, обычно в компании коллег-глубоких мыслителей из правительства или новостного бизнеса. или оба.

Встреча, которую Слик назначил для меня в «Уорнер Б. Галлопс», была назначена на одиннадцать, и я приехал на пять минут раньше, но мне пришлось ждать до одиннадцати двадцати. Приемная, в которой мне пришлось ждать, представляла собой удобное место с красивой мягкой мебелью, хотя мне показалось, что вкус Галлопса к секретаршам был немного странным.

Секретарю было около тридцати, и он сидел за столом, на котором не было ничего, кроме консольного телефона, блокнота и карандаша. Время от времени телефон тихо гудел, он брал трубку, слушал, говорил «да» или «нет», делал пометки в блокноте и вешал трубку. Это выглядело как очень легкая работа для человека ростом не менее шести футов двух дюймов и весом около 175 фунтов, с явно большими костями и крепкими мышцами.

Когда он не говорил «да» и «нет» по телефону, он тихо сидел за столом с терпеливым видом человека, который научился ждать. Время от времени он бросал на меня взгляд, хотя не думаю, что я его особенно интересовал. Моя единственная попытка пустого разговора потерпела полную неудачу. Я сказал: «Давно в профсоюзе?» Он сказал: «Нет, ненадолго», а затем снова стал ждать, пока зазвонит телефон, чтобы он мог поднять трубку и сказать «да» или «нет».

Я достал жестяную коробку, свернул сигарету, закурил и подумал о Warner Baxter Gallops. Впервые я встретил его на автовокзале Бирмингема в 1964 году. Он, Уорд Мерфин и я встретились там за обедом, потому что в 1964 году, несмотря на решения Верховного суда, в Бирмингеме все еще было не так уж много общественных мест, где двое белые и черные могли есть, не поднимая шума. И мы с Мёрфином приехали в Бирмингем не для того, чтобы десегрегировать обеденные стойки. Мы были там, чтобы набрать восемь голосов.

Уорнеру Б. Галлопсу тогда было немногим больше двадцати четырех лет, а сейчас ему исполнилось бы тридцать шесть. Это был высокий, очень черный, почти застенчивый молодой человек, который говорил медленно и осторожно, как будто он не был слишком уверен в своей грамматике и боялся допустить ошибку. Единственное, что я когда-либо слышал от него, это его неизбежное использование мужских голосов для мужчин, но я не видел смысла поправлять его, особенно если мне нужны те восемь голосов, которые у него были в заднем кармане.

Он, Мёрфин и я двинулись вдоль линии кафетерия на автовокзале. Галоп пошел первым. Я вспомнил, как посмотрел в сторону кассы. Это была белая женщина средних лет с мошенническими глазами и горьким ртом. Ее взгляд был прикован к Галопсу, и единственным выражением в ее глазах была ненависть, горячая, которая якобы жжет души.

Не отрывая глаз от Галопа, она начала прозванивать наши обеды на кассе. Она ни разу не взглянула на наши подносы, чтобы увидеть, что мы купили. И при этом она ни разу не взглянула на ключи от кассового аппарата. Она просто стучала по ним, ее рот слегка шевелился, пытаясь убить Галопа глазами.

Когда он и Мерфин прошли мимо нее, она обратила на меня свой смертоносный взгляд. К тому времени ненависть стала настолько горячей, что поджарила мозги. Я сказал: «Хороший день». Она сорвала кассовую ленту и сунула ее мне. Общая стоимость трех ужасных обедов по пятьдесят долларов на автовокзале Бирмингема составила 32,41 доллара — чистая сумма, которую я сомневаюсь, что когда-нибудь забуду.

Я мог сделать две вещи. Я мог бы устроить вой или мог бы заплатить. Но я был в Бирмингеме не для того, чтобы устраивать вой. Я был там, чтобы набрать восемь голосов. Поэтому я заплатил, молча и, возможно, со стыдом на лице, и когда я это сделал, она злобно ухмыльнулась, как это делают некоторые люди, когда отобрали деньги у труса, и сказала: «Может быть, это научит тебя брать синюю резину». негры на обед».

Кажется, я сказал: «Иди на хуй, леди» или что-то столь же резкое. Она слегка ахнула (это был 1964 год), но потом снова начала злобно ухмыляться, потому что ведь она выиграла, а трус проиграл.

Когда я сел за стол, Галлопс сказал мне: «Я был бы рад купить этот обед для тебя и брата Мерфина». Вот кем мы были для него тогда. Брат Мёрфин и брат Лонгмайр. Мы звали его Брат Галоп, потому что он, кажется, думал, что так все называют друг друга в профсоюзах. Дорогой господин и брат.

«Спасибо, — сказал я, — но это не стоило даже беспокоиться».

«Сколько это стоило, брат Лонгмайр?» - сказал он мягко.

«Четыре пятьдесят», — сказал я, но когда я посмотрел на Галопа, я увидел, что он знал, что я солгал, и он также знал, почему. В то время я не слишком много думал об этом.

За обедом мы с Мерфином рассказали Галлопсу, какой он замечательный парень и какое не менее прекрасное будущее у него в профсоюзе, если Хандермарк будет переизбран. В течение предыдущих трех лет Гэллопс с трудом, в одиночку, без помощи и поддержки, собрал небольшую, полностью чернокожую местную городскую служащую, над которой либо смеялись, либо игнорировали в мэрии Бирмингема. Но на съезде у местного жителя было бы восемь голосов, и эти восемь голосов отдал бы Галлопс.

Итак, мы выслушали его проблемы, его надежды и его мечты, а затем заверили его, что, как только Хундермарк будет переизбран, Международный профсоюз надерет ему коллективную задницу, чтобы убедиться, что у него есть вся организационная помощь и деньги, которые он мог бы использовать вместе с арендованный четырехдверный седан «Шевроле Импала», чтобы ему больше не приходилось разъезжать на автобусах. Но, конечно, все это произойдет только в том случае, если Хундермарк будет переизбран.

Это была наша стандартная речь, и, возможно, если бы мы не так устали, мы бы заметили блеск в его глазах, когда он торжественно заверил нас, что в глубине души он заботится только о лучших интересах своего местного и международного профсоюза и что он ничего, кроме уважения и восхищения президентом Хандермарком. Затем он сказал: «Боже, боже! Седан Шевроле Импала! Мммм-мм!» И опять же, если бы мы не так устали, мы могли бы уловить нотки презрения в его голосе, но ведь голосов было всего восемь, и они казались вполне безопасными, и, кроме того, у нас еще были Монтгомери, Мобил, Впереди Мемфис, Литл-Рок, Батон-Руж и Новый Орлеан.

На съезде Arch Mix подсчитал голоса, и когда он обнаружил, что ему не хватает четырех голосов, он пошел на просмотр Warner B. Gallops. Но Arch Mix не обещал Gallops седан Chevrolet Impala. Микс был слишком умен для этого. Вместо этого он пообещал ему пост вице-президента, и именно тогда Хандермарк проиграл выборы. Хотя иногда мне казалось, что Хандермарк действительно потерял сознание в тот день на автовокзале в Бирмингеме.

Я перестал думать о прошлом, когда дверь, у которой я ждал снаружи, наконец, открылась. Из него вышел мужчина, задумчиво посмотрел на меня и сказал: «Президент Галлопс сейчас примет вас, мистер Лонгмайр».

Он стоял спиной к двери, и мне почти пришлось задеть его, чтобы попасть в кабинет Галлопса. Это был молодой человек, не намного старше тридцати, и, проходя мимо него, я почувствовал запах его одеколона. Пахло дорого. Он улыбнулся мне, когда я проходил мимо, но на самом деле все, что он сделал, это вытянул губы, не показывая зубов, и я не почувствовал в этом никакого тепла.

Он закрыл за нами дверь, проводил меня в большую комнату и сказал: «Президент Галлопс, я думаю, вы знаете мистера Лонгмайра».

Галопс сидел за огромным столом, который когда-то, должно быть, принадлежал Арч Миксу. Галоп не вставал. Он посмотрел на меня без какого-либо удовольствия и сказал: «Да, мы знаем друг друга».

«Почему бы вам не присесть здесь, мистер Лонгмайр, где вам будет удобно», — сказал молодой человек и указал на один из четырех или пяти стульев, выдвинутых вокруг стола Гэллопа. Затем он сказал: «Думаю, я просто посижу здесь». Стул, который он выбрал для себя, был ближайшим к Галопу.

Я сел, посмотрел на Галопса, кивнул головой в сторону молодого человека и спросил: «Кто он?»

«Извините, мистер Лонгмайр, я забыл представиться. Я Ральф Тьютор, исполнительный помощник президента Галлопса.

«Он новенький?» Я сказал Галлопсу.

«Правильно», сказал Галлопс. «Он новенький».

— Где ты его нашел? Я сказал.

Молодой человек, назвавшийся Ральфом Тьютором, снова улыбнулся, и на этот раз мне удалось рассмотреть его зубы. Они были очень белые, блестящие и почти квадратные. «Раньше я был в правительстве, — сказал он, — но это было некоторое время назад. Совсем недавно я сотрудничал с фирмой консультантов по менеджменту здесь, в Вашингтоне».

«Звучит захватывающе», — сказал я, а затем спросил Галлопса: «Как ты думаешь, Уорнер, Арч мертв?»

Галоп поднялся, подошел к окну и выглянул. Он все еще был таким же высоким, каким я его помнил, и таким же черным, но больше не казался застенчивым. «Да, я думаю, что он мертв», — сказал он. «Я думаю, что кто-то убил его».

"Почему?"

Он повернулся. — Вот сколько я плачу твоему дяде, чтобы он это выяснил. Ни копы, ни ФБР не дали никаких ответов. Вот почему я нанял твоего дядю, хотя я ни черта не знал, что он твой дядя, когда нанимал его.

«Мы также объявили вознаграждение в сто тысяч долларов за любую информацию, которая приведет к раскрытию того, что на самом деле произошло с президентом Миксом», — сказал Тьютор и нахмурился. «Пока мы не получили известий ни от кого, кроме чудаков».

Галопс вернулся к своему вращающемуся креслу с высокой спинкой, опустился на него и раскачивался взад и вперед, не сводя глаз с моего лица. «Многие психи, которые пишут или звонят, предполагают, что я избавился от Арча — или уже сделал это», — сказал он. «Мы передаем все, что получаем, полицейским. Ну, вы можете себе представить, какие вопросы они мне задавали.

«Да, — сказал я, — могу».

«Мне пришлось вернуться назад и попытаться вспомнить каждое чертово движение, которое я сделал почти за последние шесть месяцев. Вот почему я нанял твоего дядю. Не только для того, чтобы выяснить, что, черт возьми, случилось с Арчем, но и для того, чтобы доказать, что я вообще причастен к этому – что бы это ни было.

— Ты понятия не имеешь, да? Я сказал.

"Никто."

— Могу я спросить, мистер Лонгмайр, что вас может интересовать в исчезновении президента Микса?

Я посмотрел на Тьютора. У него были глубоко посаженные темные глаза, которые немного блестели над носом, слегка крючковатым, к широкому, тонкогубому рту, который мне показался слишком розовым, хотя я, вероятно, был придирчив. Рот покоился на упрямом подбородке. Это было худое, подвижное лицо, которое большинство людей, вероятно, находили умным. Мне показалось, что это выглядело искусно.

«Фонд Вулло», — сказал я. «Фонд Вулло интересуется заговорами, и они думают, что исчезновение Арч Микса может быть всего лишь одним из них, поэтому они платят мне, чтобы я расследовал это и рассказал им, что я думаю».

— И что вы думаете , мистер Лонгмайр? Сказал репетитор. — Вы думаете, что это заговор?

«Я еще не решил, — сказал я, — но когда приму решение, я всем сообщу».

«Исчезновение президента Микса на самом деле является скорее вашей семейной заботой, не так ли?» Сказал репетитор. «Я имею в виду твоего дядюшку и тебя, конечно, а еще твою сестру». Он снова улыбнулся. «Ты знал о своей сестре и президенте Миксе?»

«Да, это был настоящий семейный скандал», — сказал я. «Повсюду разбито сердце». Я посмотрел на Галопа. «В какой форме тебя оставил Арч?»

«Гнилой», — сказал он.

"Как же так?"

«Около трех лет назад ему пришла в голову идея перенести график всех наших крупных контрактов. Ну, знаешь, Чикаго, Лос-Анджелес, Нью-Йорк и остальные крупные города».

«Св. Луи? Я сказал.

«Да, и Сент-Луис тоже. Ну, идея Арча заключалась в том, что если бы мы могли перенести срок их действия примерно на одно и то же время, мы бы оказали влияние на всю страну, а не на местное, вы понимаете, о чем я?

«Как дела?»

Галоп покачал головой. «Это чертов беспорядок. Это первый случай, когда у нас одновременно заключаются десять, а может быть, дюжина контрактов с крупными городами, и, черт возьми, первое, что я обнаружил, это то, что у нас просто нет сотрудников, чтобы справиться с этим ».

— Так что ты сделал? Я сказал. «Нанять новых людей?»

"Должен был."

— Где ты их нашел?

«Где только мог». Галопс кивнул Тьютору. «Та консалтинговая компания, в которой он работал, оказала ему большую помощь. Собственно, там я его и взял. Я имею в виду, черт возьми, ты просто не выходишь на улицу, не хлопаешь какого-то парня по плечу и не говоришь: «Эй, приятель, как бы ты хотел съездить в Питтсбург и помочь заключить новый контракт с городом?» нас?'"

Я улыбнулся Тьютору и постарался выглядеть одновременно серьезным и искренним. «Должно быть, это отличная организация, в которой вы работали».

«Да, это так, хотя я должен сказать, что нахожу свое новое общение с президентом Галлопсом одновременно чрезвычайно стимулирующим и полезным».

— Могу себе представить, — сказал я. «Я не думаю, что вы упомянули название фирмы, в которой работали».

— Нет, я этого не делал, не так ли?

"Нет."

"Вы бы хотели, чтобы я?"

"Мне просто интересно."

«Она называется Douglas Chanson Associates».

Я снова повернулся к Галопсу. «Тебе определенно повезло найти такого человека».

Галоп крякнул. «Они не вышли на свободу».

«Сколько людей они наняли для вас?»

Он посмотрел на Тьютора. — Я бы сказал, около двухсот, не так ли?

Тьютор кивнул.

«Господи, — сказал я, — кто им платит?»

— Да, мистер Лонгмайр, — сказал Тьютор, — хотя мы и стараемся это сделать.

— Если вы назначите на зарплату двумстам парням, — сказал я, — вам придется платить каждому не менее пятнадцати тысяч в год. Это зарплатная ведомость на три миллиона долларов, а они еще даже не сдали свои счета расходов, что они, черт возьми, обязательно сделают.

«Они заплатят им за себя», — сказал Галлопс.

"Как?"

— Действительно, мистер Лонгмайр, — сказал Тьютор. «Когда президент Галлопс согласился назначить вам встречу, я не думаю, что он ожидал, что вы выступите с критикой его руководства профсоюзом. Насколько мы поняли, вас беспокоило исключительно исчезновение президента Микса. Я не понимаю, как это, каким бы трагичным оно ни было, имеет какое-либо отношение к текущим делам профсоюза».

— Он всегда так красиво говорит? Я сказал Галлопсу.

«Может быть, я лучше переведу для тебя», — сказал Галлопс и наклонился вперед, положив локти на стол и сложив руки перед собой. «Он говорит, Харви, что Арка больше нет рядом, и это настоящий позор, но у профсоюза все еще есть дела, Арч или нет, и кто-то должен заниматься этим бизнесом, и этот кто-то — я. Не Арч. Только я. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Прекрасно, — сказал я и встал. «Что ж, джентльмены, спасибо за ваше время и, конечно же, желаю вам удачи, которая, как мне кажется, вам понадобится очень много».

"Мистер. Лонгмайр, — сказал Тьютор.

"Да."

— Если вы обнаружите доказательства какого-то ужасного заговора, вы сообщите нам об этом, не так ли?

— Ты будешь в числе первых, — сказал я и отвернулся.

— Харви, — сказал Галлопс. Я снова повернулся. Он откинулся на спинку стула и смотрел на меня с выражением искреннего недоумения на лице.

"Что?" Я сказал.

«Раньше ты не носил усы, не так ли?»

"Нет."

«Я так не думал. Знаешь, на кого ты похож?

"ВОЗ?"

Он пару раз щелкнул пальцами, словно пытаясь вспомнить. «Он был настоящим киноактером старых времен. Началось с буквы Х».

— Холт, — сказал Тьютор. «Это делает его похожим на Джека Холта».

Я посмотрел на него. «Ты еще недостаточно взрослый, чтобы помнить Джека Холта».

Он приятно улыбнулся. А может, это было хитро. «Правильно, мистер Лонгмайр, я нет».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Слик был в легком раздражении, потому что забыл взять с собой соль. Наш обед проходил на скамейке в тени деревьев на северной окраине Дюпон-серкл. Слик принес обед в настоящей плетеной корзине, покрытой красно-белой клетчатой тканью. Моя лежала в коричневом бумажном пакете. Я полез в мешок и протянул ему сверток бумаги, в котором было немного соли. Он поблагодарил меня и посыпал щепоткой холодную жареную куриную грудку.

«Иногда, Харви, — сказал он, — у тебя действительно возникают блестящие идеи. Я действительно не верю, что я был на пикнике уже много лет».

— Хотите немного моего сыра?

Он посмотрел на это подозрительно. «Это ваш козий сыр?»

«Это что-то вроде Бри».

"Вроде?"

"Да."

— Что ж, дорогой мальчик, я действительно думаю, что пройду.

Мой обед состоял из сыра, двух сваренных вкрутую яиц, помидора и холодного печенья, оставшегося от вчерашнего ужина. У Слика было несколько грандиознее. Была куриная грудка; порция паштета, который, по его словам, он приготовил сам, и настоял, чтобы я попробовал; небольшой салат; полбуханки французского хлеба; несколько оливок в ассортименте и термос, полный охлажденного легкого мозельского вина, которое, по его словам, было особенно удачной покупкой в том году. Однако мы не пили вино из липких бумажных стаканчиков. Мы выпили его так, как его следует пить, из двух бокалов на длинной ножке, которые Слик упаковал в плетеную корзину.

Пока мы ели, я рассказал ему о том, как нашел Макса Куэйна с перерезанным горлом и почему не дождался полиции, но ничто из этого, похоже, ни в малейшей степени не нарушило аппетит Слика.

— И это действительно была одна из старых ложек Николь? Николь звали мою мать.

"Да."

— И девушка… э-э… Салли. У меня действительно проблема с именем этой молодой женщины».

«Салли Рейнс».

"Да. Рейнс. Она не вернулась к Одри с тех пор, как вчера ей позвонили?

"Нет."

«Таким образом, может показаться, что покойный мистер Куэйн намеренно ухаживал за мисс Рейнс, чтобы использовать ее, чтобы вытянуть из Одри информацию об Арч Миксе. Полагаю, это следует называть «информацией для подушек». Этот парень, должно быть, был чем-то вроде хамства.

«Макс был чем-то таким», — сказал я, задаваясь вопросом, когда я в последний раз слышал, чтобы кого-то называли хамом.

«Интересно, что же узнал мистер Куэйн, что заставило кого-то перерезать ему горло?»

"Я не знаю. Но те двое парней, которые вчера наблюдали за домом Одри, должно быть, следили за Салли, а не за Одри.

"Да. Так казалось бы».

«И теперь вы знаете, почему я решил, что мне лучше обратиться к адвокату», — сказал я.

Слик потягивал вино и думал об этом. «Да», сказал он. «Я действительно думаю, что тебе следует. Конечно, я могу бросить пару слов здесь и там, которые могли бы немного облегчить вам задачу, когда вы будете описывать свое довольно странное поведение полиции.

— Буду признателен, — сказал я.

— Они не встретят тебя с любящими объятиями, ты же понимаешь.

"Нет."

— С другой стороны, тебя, наверное, тоже в тюрьму не посадят.

"Это мило. Рут это оценит. И козы тоже.

"Что-нибудь еще?"

«Ну, я видел вашего клиента сегодня».

— А как поживает мистер Галлопс?

— Он взял верх, не так ли?

«О, вполне. Я не думаю, что он колебался больше дня или двух после исчезновения Микса, прежде чем взял на себя полное руководство делами профсоюза. Но тогда кто-то должен был это сделать».

«Какой совет директоров был у «Микса»?»

— Ручной, насколько я понимаю, — сказал Слик. «Очень тщательно собранный на протяжении многих лет».

— Значит, Галлопсу не стоит о них беспокоиться?

— Нет, но зачем ему это?

«Он тратит много денег».

"Действительно?"

Я рассказал Слику о 200 штатных представителях, которых Галлопс назначил на зарплату профсоюзу, и почему, и его реакция была похожа на мою. «Однако, Харви, — сказал он, — я думаю, что ваша оценка общей стоимости несколько занижена. Это будет ближе к четырем миллионам в год, чем к трем миллионам».

"Много денег."

«Отличная сделка», — сказал он. «Интересно, как можно найти двести таких людей? Я имею в виду, что у них должен быть некоторый опыт работы в профсоюзе или хотя бы некоторая близость к нему, не так ли?»

— Не обязательно, — сказал я. «Из того, что я слышал до сих пор, все, что им действительно нужно уметь, — это убедить ограниченную группу людей делать то, что они от них хотят. И члены профсоюза ничем не отличаются от всех остальных. Вы можете заставить их делать то, что вы от них хотите, умело используя убеждение и разум. Но если это не поможет, вы всегда можете прибегнуть к принуждению, взяточничеству или, возможно, просто к силе, что, похоже, и используют некоторые новые ребята из Gallops».

"Я понимаю. Галлопс сказал, где он их нашел?

«Он сказал, что их нашла для него компания под названием Douglas Chanson Associates. Слышали ли вы когда-нибудь об этом?

«Охотник за головами», — сказал Слик.

"Ой?"

«Да, я думаю, он начал около десяти лет назад и с тех пор добился замечательных успехов».

"Ты его знаешь?"

«Мы встречались несколько раз».

«Слик?»

— Да, дорогой мальчик?

— Он раньше не работал в агентстве, не так ли?

«Шансон? Конечно, нет. Как я уже сказал, он начал свою карьеру около десяти лет назад на тогдашней довольно созревшей ниве. Его специальностью было снабжение некоторых правительственных учреждений и частного сектора компетентными руководителями среднего звена. Как я уже сказал, Шансон – охотник за головами. Однако он специализировался на предоставлении своим клиентам чернокожих руководителей среднего звена. Он справился очень хорошо, по крайней мере, я так понимаю. Позже, когда женское движение, скажем так, расцвело, он снабдил свой постоянно расширяющийся список клиентов женщинами -руководителями среднего звена, и в последнее время, по крайней мере, по слухам, он неплохо справлялся, придумывая руководители, которые одновременно чернокожие и женщины».

— Но это еще не все, что он делает?

«О, конечно нет. Он также помогает решать те небольшие проблемы, которые постоянно возникают как в правительстве, так и в промышленности. Насколько я понимаю, трудовые отношения — одна из многих его специализаций».

— И ты уверен, что он раньше не работал в агентстве?

"Я совершенно уверен, что. Пятнадцать лет Дуглас Ченсон был ведущим специальным агентом ФБР».

Слик сделал последний глоток вина, собрал наши бокалы и сунул их обратно в плетеную корзину. Затем он стряхнул крошки с красно-белой клетчатой ткани, аккуратно сложил ее и положил поверх очков. Как всегда, он был очень аккуратен.

— Итак, — сказал я, — что еще у тебя есть для меня?

«Ну, дорогой мальчик, сейчас я вовлечен в один конкретный аспект этого дела, но, к сожалению, я не могу сообщить тебе никаких подробностей, потому что, ну, потому что это может поставить все под угрозу».

«Что все?»

— Я тоже не могу тебе этого сказать.

«Мы должны пойти на компромисс, Слик. Но до сих пор это была в основном односторонняя сделка. Я даю, а ты берешь».

— Что ж, я могу дать вам лишь один крошечный намек, — сказал он, — но только если вы поклянетесь хранить это в абсолютной тайне. Согласованный?"

— Хорошо, — сказал я.

— И я решительно не скажу вам больше того, что собираюсь вам сказать, так что бесполезно спрашивать. Понял?"

"Конечно."

Он посмотрел на жаркое августовское небо, словно пытаясь решить, как лучше сформулировать свой крошечный намек. Затем он сказал: «Ну, кажется, есть небольшая вероятность, что Arch Mix все-таки не умер».

Уорд Мёрфин выглядел так, словно мало спал. Когда его секретарь Джинджер проводила меня в его офис в Фонде Вулло, Мёрфин растянулся на диване. Хотя он не спал. Он курил сигарету и смотрел в потолок. Его глаза были красными и опухшими, и на мгновение я задумался, плакал ли он, пока не подумал об этом и не решил, что Мёрфин, вероятно, ни о чем не плакал с пяти лет. Может быть, четыре.

Он помахал мне сигаретой в знак приветствия, а затем сказал Джинджер: «Не принесешь нам кофе, дорогая?» Джинджер сказала: «Конечно», и одарила его обеспокоенным, нежным взглядом, что заставило меня решить, что Мёрфин, вероятно, спал с ней. Я бы удивился больше, если бы он этого не сделал, потому что Мёрфин всегда спал со своими секретаршами. Или, по крайней мере, пытался. Он считал, что это автоматическое дополнительное пособие, которое сопровождает работу вместе с двухчасовыми обедами, пенсионным планом, четырехнедельным отпуском, служебным автомобилем и больничной страховкой.

Мёрфин потянулся, зевнул, опустил ноги на пол и сел. Он держал сигарету между губами и тер глаза. Когда он закончил, они выглядели еще более мрачными, чем когда-либо.

— Знаешь, во сколько мы сегодня утром вернулись домой? он сказал.

"Сколько времени?"

"Четыре тридцать. Это после того, как мы с Марджори наконец уложили Дороти спать. К тому времени она уже почти встала на ноги, но все еще говорила о самоубийстве. Господи, я думаю, она получает удовольствие от разговоров об этом.

«Для некоторых людей мысль о самоубийстве является утешением», — сказал я. «Это помогает им преодолеть трудные времена. Мысль об этом утешает их, потому что предлагает окончательное решение всех их проблем».

Мёрфин посмотрел на меня с недоверием. — Откуда тебе пришла в голову такая бредовая теория?

«От Дороти», — сказал я. «Иногда мы говорили о самоубийстве. Обычно в воскресенье днем. Обычно шел дождь. Это приободрило ее. Я имею в виду, говоря об этом.

«Черт, я никогда не думал о самоубийстве», — сказал Мёрфин, и я ему поверил. Он, несомненно, смешивал самоубийство с поклонением дьяволу, колдовством, содомией животных, групповой терапией и другими порочными занятиями, которые он считал преступлениями как против человека, так и против природы.

Джинджер принесла кофе, накормила нас и ушла. Мёрфин сделал шумный глоток и сказал: — Ну, в любом случае мы приедем домой в четыре тридцать, но смогу ли я лечь спать? Конечно нет. Марджори придется сидеть до шести часов, анализируя это. Ее не интересует, почему Макс пошел и убил себя. О, нет. Что ее интересует, так это анализ того, что она продолжает называть манипулятивными отношениями Макса с Дороти, которые, по ее словам, являются настоящей причиной того, что Дороти хочет покончить с собой. Ну, бедняга Макс лежит мертвый с перерезанным горлом, и я не могу найти никого, кто мог бы нести его гроб, но Марджори приходится сидеть до шести часов гребаного утра, обвиняя Макса в том, что Дороти сказала, что хочет убить. сама, и теперь, как вы мне говорите, Дороти чувствует себя лучше. Иисус."

— Я пойду к ней сегодня днем, — сказал я. «После того, как я пойду в полицию и расскажу им, как я нашел Макса».

— Ты нашел его? Сказал Мёрфин, и казалось, что-то смахнуло усталость с его глаз.

— Думаю, мне лучше рассказать тебе об этом, — сказал я. — На самом деле, я думаю, мне лучше рассказать тебе обо всем.

Я рассказал ему, и когда я закончил, он захотел узнать больше подробностей, поэтому я кормил его, пока он почти не насытился, за исключением того, что серебряная ложка моей матери, казалось, очаровала его. Мне пришлось несколько раз объяснять, как я понял, что это одна из ее ложек. В конце концов он принял мое объяснение, сказав: «Ну, черт возьми, может быть, ты и мог бы, я не знаю. Во всяком случае, когда я был ребенком, у нас в доме никогда не было серебряных ложек.

«Я мог сказать, что это была ее ложка», — сказал я. "Поверьте мне."

— Да, ладно, ты мог бы сказать. Так что ты думаешь?"

«Я думаю, что хочу, чтобы мне заплатили половину вперед. Пять тысяч долларов.

— Какого черта?

«Потому что, как и у Макса, у меня нет никакой страховки, и если я продолжу копаться и, как Макс, придумаю горячую идею о том, что на самом деле случилось с Arch Mix, тогда кто-то может решить перерезать мне горло, что оставь мою жену очень бедной вдовой».

— Ох, черт, Харви.

— Я серьезно, — сказал я.

— Хорошо, мы проверим это у Вулло.

"Хороший."

Мёрфин сделал ещё один громкий глоток кофе, поставил чашку, закурил ещё одну сигарету, потянулся, откинулся на спинку дивана и посмотрел на потолок. — Вы говорите, что «Гэллопс» назначил на зарплату двести парней, — сказал он. — Как ты это понимаешь?

— Я полагаю, — сказал я, — что нам с вами лучше сбежать в Сент-Луис.

Мёрфин перестал смотреть на потолок и вместо этого посмотрел на меня. Он радостно кивнул, одарил меня одной из своих более лукавых улыбок и сказал: «Да, я именно это и предполагал».

Роджер Вулло с пристальным вниманием слушал, как я передал ему тот же отчет, что и Мёрфину. Я знал, что внимание Вулло было приковано, потому что он забыл грызть ногти. Однако, когда я закончил или думал, что закончил, он захотел еще больше подробностей, чем требовал Мёрфин, хотя Вулло, похоже, не находил странным то, что я узнал одну из старых серебряных ложек моей матери. Но когда Роджер Вулло был ребенком, в его доме были серебряные ложки.

Одна из деталей, которая особенно интересовала Вулло, заключалась в том, как выглядел Макс Куэйн, когда он выполз из ванной в гостиную, чтобы умереть на дешевом зеленом ковре.

— Он ничего не сказал перед смертью? — спросил Вулло.

"Нет. Он зашел довольно далеко».

"Ни слова?"

"Нет."

«Бедный Куэйн», — сказал Вулло, и я думаю, что это было единственное выражение сочувствия или сожаления, которое я когда-либо слышал от него в отношении Макса Куэйна.

Именно Мёрфин затронул вопрос о выплате мне вперед половины моего гонорара в десять тысяч долларов. Вулло спокойно выслушал мои рассуждения, хотя снова начал грызть ногти. Мизинец на левой руке, казалось, доставлял ему особую тревогу. Когда я закончил свою презентацию, он взял телефон, тихо что-то сказал в него, а затем посмотрел на меня после того, как повесил трубку. — Чек скоро будет доставлен, мистер Лонгмайр.

"Спасибо."

— Ты действительно чувствуешь, что можешь оказаться в опасности?

— Надеюсь, что нет, но такая возможность может быть.

«Какие чувства вы испытываете?» он сказал. Я подумал, что это странный вопрос, но, внимательно взглянув на него, я смог уловить только настоящий интерес, хотя в нем, возможно, содержалась нотка похотливости.

— Нервничаю, — сказал я. «Бдительный. Опасаясь. Возможно, даже немного напуган.

«Параноик?»

— Может быть, немного, но я так не думаю.

Вулло задумчиво кивнул. «Вы знаете, я никогда не подвергался какой-либо реальной опасности, насколько я могу себе представить. Должно быть, это интересно».

«Да», — сказал я. "Очень сильно."

— Итак, — сказал он снова оживленно, — эта поездка в Сент-Луис. Как ты думаешь, когда ты сможешь пойти?

Я посмотрел на Мёрфина. "Завтра?"

«Да, завтра. Они не собираются хоронить старого Макса до послезавтра. Нам следует вернуться вовремя». Он посмотрел на Вулло, а затем спросил тоном человека, которому только что пришла в голову совершенно блестящая идея. «Как бы ты хотел нести гроб на похоронах Макса?»

Эта идея заставила Вулло яростно атаковать ноготь большого пальца правой руки зубами. Когда он выиграл, он посмотрел на Мёрфина и сказал без тени сожаления: «Мне очень жаль, но я действительно не думаю, что мои отношения с Куэйном были настолько личными».

— Вот в чем проблема, — сказал Мёрфин со вздохом. «Я не могу найти никого, кто думал бы, что между ними с Максом было что-то личное».

«Конечно, мистер Лонгмайр довольно хорошо знал Куэйна».

«Харви?» - сказал Мерфин. «Харви не ходит на похороны».

Это был новый факт, а новые факты всегда интересовали Вулло. Он посмотрел на меня и сказал: «Почему бы и нет?»

«Я больше не делаю того, что мне не нравится, если могу этого избежать. Я могу не ходить на похороны. Так что я нет.

Вулло обдумал это и, чтобы успокоить свои мысли, прикусил ноготь на указательном пальце правой руки. «Думаю, я считаю такое отношение довольно безответственным», — сказал он наконец.

«Я тоже, — сказал я, — но нести ответственность перед кем-либо, кроме себя и своей семьи, — это одна из вещей, которых я теперь избегаю, потому что мне это все равно никогда особо не нравилось».

— Ты очень прямолинеен.

«Я не вижу причин не быть».

— Нет, я тоже, — сказал Вулло. «На самом деле, это довольно освежает. Однако у нас есть проблема, и вы можете нам помочь. Надеюсь, вы не будете против поделиться с нами своими мыслями?

"Нисколько."

«Нам нужно найти замену Куэйну», — сказал он. «Думаю, вы согласитесь, что у него были определенные исключительные качества, из-за которых заменить его будет довольно сложно».

Если Роджер Вулло не будет оплакивать Макса Куэйна, то, по крайней мере, он будет скучать по нему — или по его исключительным качествам, которые в основном состоят из быстрого, хитрого ума, способности к манипулированию, крайней безжалостности и безошибочного взгляда на других. слабости людей. Если бы он действительно этого хотел, Макс Куэйн, вероятно, мог бы стать очень успешным бизнесменом или, если бы это было слишком скучно, голливудским агентом.

Я подумал о том, где Вулло мог бы найти себе еще одного Макса Куэйна, и тогда у меня возникла идея. Но прежде чем я успел ему об этом рассказать, вошла его секретарша с чеком. Она вручила его Вулло, который нацарапал на нем свое имя, а затем передал его через свой огромный стол Мёрфину, который с некоторым размахом расписался и передал его мне. Я посмотрел на него, увидел, что оно стоит пять тысяч долларов, и положил его в карман.

Вулло отпустил свою секретаршу коротким кивком, а когда она ушла, я сказал: — Я слышал о ком-то, кто мог бы помочь тебе найти замену Максу. Он охотник за головами».

"Что это такое?" — сказал Вулло, ничуть не стыдясь своего невежества.

«Тот, кто специализируется на поиске подходящего человека для заполнения труднодоступных вакансий. На самом деле, я думаю о том, кто каким-то образом нашел те двести парней, которых нанял профсоюз. Его зовут Дуглас Ченсон, хотя он называет себя «Дуглас Шансон Ассошиэйтс».

Вулло резко укусил ноготь большого пальца правой руки. «Как любопытно, что вы упомянули шансон», — сказал он.

«Почему любопытно?»

«Он мой друг, и когда я только открывал Фонд, я обращался к нему за советом и советом. И именно он порекомендовал сюда Мёрфина. Вулло посмотрел на Мёрфина. — Я никогда не говорил тебе этого, не так ли?

«Нет, — сказал Мёрфин, — ты никогда этого не делал».

«Дуглас предложил мне быть осторожным в своем общении с вами, что я и сделал. Вы не возражаете, не так ли?

— Нет, — сказал Мёрфин, — я не возражаю.

— Так что, возможно, у мистера Лонгмайра есть хорошее предложение. Думаю, я снова свяжусь с Дугласом. Что ты думаешь, Мёрфин?

— Как угодно, — сказал Мёрфин.

Я видел, что наша встреча с Вулло окончена, по крайней мере, с его точки зрения, поэтому, чтобы не рисковать одним из его безапелляционных увольнений, я начал вставать. Я был почти на полпути, когда зазвонил телефон. Вулло нахмурился, поднял его, сказал: «Понятно», посмотрел на меня и снова нахмурился. «Это для тебя», сказал он. — Не могли бы вы отнести его в офис Мёрфина?

«Вовсе нет», — сказал я и направился к двери, а Мёрфин следовал за мной. Когда мы подошли к его офису, я взял трубку и поздоровался. Это была моя сестра, и ее голос звучал безумно, или настолько близко к безумию, насколько Одри могла себе позволить.

— Ладно, успокойся, — сказал я. «В чем дело?»

— Салли звонила.

"Так?"

«Она хочет вернуться домой».

"Очень хорошо."

«Она звучала ужасно».

— Что значит «ужасно»?

«Откуда мне знать, что я имею в виду под ужасным? Голос ее звучал испуганно, растерянно, в отчаянии и, я не знаю, в панике, я думаю. Она хотела, чтобы я пришел за ней.

«Почему она не берет такси?»

«Черт побери, Харви, я же говорил тебе, что она до безумия напугана. Она хочет, чтобы я приехал за ней, но я не могу оставить детей и не хочу брать их туда, поэтому я сказал ей, что заставлю тебя уйти.

«Где там?» Я сказал.

— Это конец, Юго-Восточная Двенадцатая улица. Она прочитала мне номер. Это был не такой уж район. «Я не хотела водить туда детей».

«Нет, — сказал я, — я не думаю, что вам следует это делать. Когда она позвонила?

«Около десяти минут назад. Может быть, пятнадцать. Я позвонил Слику, и он сказал, что ты, возможно, все еще у Вулло.

— Салли сказала что-нибудь еще?

— Что, черт возьми?

"Я не знаю. Что-либо?"

«Она просто сказала, что хочет вернуться домой», — сказала Одри. «Разве этого недостаточно?»

«Конечно, — сказал я. — Я пойду за ней.

"Сразу?"

"Сразу."

Я попрощался с сестрой и повесил трубку. Я повернулся к Мёрфину. — Хочешь немного покататься? Я сказал.

"Куда?" он сказал.

«На Юго-восточной Двенадцатой улице. Подруга Макса там. Она хочет поехать домой к моей сестре, но боится взять такси.

Мёрфин посмотрел на меня. — Пиковая лисица, — задумчиво сказал он.

"Это верно."

— Думаешь, может, она сможет рассказать нам что-нибудь о Максе?

— Мы можем спросить, — сказал я.

«Да, мы можем, не так ли», сказал он. "Хорошо, идем." Он направился к двери, затем остановился и повернулся ко мне. "Ты что-то знаешь?"

"Что?"

«Когда мы вернемся из нашей небольшой поездки в Сент-Луис, возможно, нам с вами лучше присмотреться к этому парню из Douglas Chanson Associates. Что вы думаете?"

— Думаю, ты прав, — сказал я.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

МЫ ЗАБИЛИ МАШИНУ МАБФИНА , большой коричневый «Мерседес» 450 SEL, на котором он водил небрежно, почти безрассудно, как многие люди ездят на арендованных машинах, зная, что кому-то другому придется заплатить за содранную краску или поцарапанную машину. бампер.

— Ты хочешь что-то знать? - сказал Мерфин.

"Что?"

«Мне эта машина нравится больше, чем любая другая машина, которая у меня когда-либо была, кроме одной. Хотите знать, что это было?

«Кадиллак с откидным верхом 1957 года выпуска, который у тебя был, когда тебе было девятнадцать», — сказал я. «Оно было желтого цвета».

— Я уже говорил тебе об этом? В его голосе звучало разочарование.

— Ты уже сказал мне.

Все равно он мне еще раз сказал.

Когда Мёрфин окончил среднюю школу в 1956 году, он не поступил в колледж, потому что не было денег, чтобы отправить его, и потому что он вообще не хотел туда идти. Вместо этого он пошел работать в компанию под названием Acme Novelty Company в Питтсбурге. Компания Acme Novelty поставила Питтсбургу большую часть своих автоматов для игры в пинбол, которые были законными, а также все игровые автоматы, которые были запрещены.

Основным владельцем компании Acme Novelty был некто Франческо Саллео, которого в питтсбургских газетах довольно часто называли Грязным Фрэнки, который, как предполагалось, имел определенные важные связи на Востоке (Нью-Йорк) и на Западе (Лас-Вегас). Грязный Фрэнки быстро распознал подлинные механические способности Мёрфина, а также его склонность к разумным деловым практикам. В результате Мерфин быстро поднялся по карьерной лестнице в компании Acme Novelty Company и вскоре стал отвечать за размещение и обслуживание всех игровых автоматов в многочисленных братских залах Питтсбурга, загородных клубах, постах ветеранов, барах, работающих в нерабочее время, и публичных домах.

В награду за его усердие, способности и непоколебимую преданность фирме Грязный Фрэнки наградил Мёрфина, которому к тому времени исполнилось девятнадцать, зарплатой в 500 долларов в неделю, что было немалой суммой для девятнадцатилетнего подростка в 1957 году или, для это важно, сегодня.

Именно благодаря своему недавно обретенному процветанию Мерфин приобрел желтый кабриолет Cadillac 1957 года, автомобиль, который помнят, если не лелеют, своими огромными хвостовыми плавниками. Там он ухаживал за восемнадцатилетней мисс Марджори Бзовски, дочерью Большого Майка Бзовски, делового агента 12-го отделения Объединения сталелитейщиков Америки (АФТ-КПП).

Грязный Фрэнки должен был быть шафером на свадьбе Мёрфина и мисс Бзовски, и, несомненно, так и стал бы, если бы в день свадьбы его не нашли плавающим в реке Мононгахела с оторванным выстрелом из дробовика затылком.

Связи Фрэнки на Востоке (Нью-Йорк) начали враждовать из-за добычи с его связями на Западе (Лас-Вегас), и вражда переросла в небольшую войну, в результате которой повсюду остались трупы. Мёрфин, вынужденный принять чью-либо сторону в войне, к сожалению, выбрал не ту сторону. В результате он предстал перед большим жюри, но с помощью дорогого адвоката ему удалось избежать обвинения. Однако это стоило ему работы, сбережений и заветного желтого кабриолета «Кадиллак» 1957 года выпуска.

Обремененный или, возможно, благословленный молодой женой, которая ждала их первого ребенка, Мёрфин согласился на единственную работу, которую он мог получить. Его тесть приобрел для него на сталелитейном заводе в Питтсбурге. Эта работа требовала от Мёрфина раннего подъема, упорной работы и пачкания рук, и он ненавидел эту работу. Вскоре он увидел, что профсоюзным чиновникам приходится работать далеко не так усердно, как рядовым членам, и через год он стал секретарем-казначеем своего местного профсоюза.

Вскоре после этого он перешел на зарплату сталеварам в качестве штатного организатора. Он был прекрасным организатором и в 1960 году, когда ему было двадцать два года, перешел в Профсоюз государственных служащих. К двадцати шести годам он уже был организационным директором PEU.

«Знаешь, — сказал он, когда мы ехали на восток по Пенсильвания-авеню, — это была чертовски лучшая работа, которую я когда-либо имел в своей жизни, в то время, когда я был с Фрэнки».

— Тебе повезло, что тебя не убили, — сказал я.

«Я не знаю, — сказал он, — если бы Фрэнки мог остаться в живых, неизвестно, где я мог бы быть сегодня».

— Вице-лорд Питтсбурга, да?

Он посмотрел на меня. "Что в этом плохого?"

— Ничего, — сказал я.

Добравшись до Двенадцатой и Пенсильвания-авеню, мы свернули направо, проехали квартал и начали искать место для парковки. Номер дома, который дала мне Одри, находился в центре квартала, который до сих пор сопротивлялся возрождению Капитолийского холма, который, казалось, стремился превратить этот район в еще один Джорджтаун. По сути, эпоха Возрождения означала, что дом, который спекулянт купил за 15 000 долларов в 1970 году, после небольшого ремонта сегодня стоил бы 80 000 долларов.

Квартал, в котором мы припарковались, представлял собой угрюмый участок рядных домов, большинство из которых были трехэтажными и явно нуждались в покраске. По сути, это был полностью черный квартал, заставленный старыми машинами. У некоторых машин не было колес, у некоторых не было дверей, и почти все машины, у которых не было колес или дверей, не имели стекол. Некоторые дети играли в нескольких машинах и рядом с ними, но они не играли очень усердно. Августовским днем в три часа дня в Вашингтоне было слишком жарко, чтобы играть усердно.

Когда мы вышли из «Мерседеса», Мерфин убедился, что все двери заперты. Он ослабил галстук, и мне стало интересно, выбрал ли он его тем утром, пока еще спал. Это был большой, широкий, оранжево-зеленый галстук, который кричал и боролся за внимание с французской синей рубашкой, красноватым клетчатым пиджаком и сиреневыми брюками. Я также задавался вопросом, был ли Мёрфин дальтоником. Я часто задавался этим вопросом.

Дом, который мы искали, находился в немного лучшем состоянии, чем большинство его соседей. Он был трехэтажным, с английским подвалом, и кто-то удосужился покрыть его свежей белой краской и поставить новые сетки на все окна. В доме также была крытая веранда с деревянными перилами. Мужчина в нижней рубашке сидел на веранде в откинутом кухонном стуле, положив ноги на перила, с банкой пива в руке. Это был чернокожий мужчина лет шестидесяти с коротко подстриженными седыми вьющимися волосами. Он сидел под вывеской дешевого магазина, рекламировавшей аренду комнат.

Мы с Мёрфином направились к цементной дорожке, которая разделяла узкий, неглубокий двор перед домом пополам и вела к дому. Во дворе было несколько участков коричневой травы, которая, казалось, сдалась и умерла от августовской жары. Остальная часть двора представляла собой утрамбованную коричневую землю, в которой ничего не могло расти. Для украшения было несколько пустых бутылок, которые еще никто не удосужился собрать.

Мы услышали крик, когда находились примерно в двадцати футах от дорожки, ведущей к дому. Мужчина на крыльце тоже услышал это, потому что передние ножки его стула с откинутой спинкой с сильным треском упали на пол крыльца. Он повернул голову, как будто мог заглянуть в свой дом и увидеть, кто кричит.

Сетчатая дверь распахнулась, и она выбежала из дома, вся бледно-коричневая и темно-красная от крови, которая текла из ее носа и рта по подбородку к горлу и груди. Она сбежала по ступенькам крыльца на тротуар и остановилась. Она посмотрела на себя и коснулась крови, которая достигла ее обнаженной груди. Некоторое время она смотрела на кровь, а затем почти рассеянно вытерла ее о ногу. Нога тоже была обнажена, как и все остальное тело. Салли Рейнс была обнажена.

Я крикнул: «Салли!» и она посмотрела в мою сторону, но я не думаю, что она действительно меня увидела. Ее глаза перескочили с меня обратно на дом. Она откинула голову назад и снова закричала. Это был долгий крик, в котором прозвучали ужас, паника и близкая к истерии.

В середине ее крика дверь открылась, и вышли двое мужчин с оружием. Они носили лыжные маски. Одна маска была синей, а другая — красной, и я помню, как подумал, что лыжные маски в августе, должно быть, горячие и потные.

Мужчина в красной маске почти лениво помахал пистолетом в сторону седовласого чернокожего мужчины, который все еще сжимал банку пива. Чернокожий мужчина отпрянул и прижался к стене.

Мужчина в синей маске быстро и плавно спустился по трем ступенькам крыльца. Он присел на корточки и обеими руками прицелился из пистолета. Это был револьвер со стволом длиной шесть дюймов. Он нацелил его на Салли Рейнс.

Она перестала кричать и побежала. Она побежала по тротуару. Я схватил пустую пинту бутылки, в которой когда-то хранился «Олд Оверхолт», довольно хорошая рожь. Я бросил его из пистолета, и бросил сильно. Бутылка сверкала, вращаясь под августовским солнцем, и полетела в человека в синей лыжной маске, целившегося из пистолета в Салли Рейнс. Удар попал ему высоко в левую руку. Удачный бросок. Это не заставило его выронить пистолет. Это просто заставило его посмотреть на меня. Он прыжком изменил свою стойку и снова присел, нацелив пистолет мне в голову или в сердце. Трудно было сказать. Я не двигался.

Другой мужчина, тот, что в красной лыжной маске, почти небрежно взглянул в нашу сторону, а затем медленно поднял пистолет обеими руками. Он не торопился. Он дважды выстрелил Салли Рейнс в спину и один раз в голову, когда она бежала по тротуару. Первая пуля попала ей в поясницу, и ее руки поднялись к небу, как будто там было что-то, к чему она хотела прикоснуться. Второй выстрел попал ей в левое плечо и развернул ее в удивительно изящном движении, почти как пируэт. Третий выстрел попал ей в лицо, чуть ниже левого глаза, и, возможно, к тому моменту, когда она рухнула на землю, она, возможно, была уже мертва, хотя говорят, что для смерти требуется больше времени.

Человек, застреливший Салли Рейнс, посмотрел на Мёрфина и меня. Затем он подошел и коснулся плеча другого мужчины. Другой мужчина кивнул и начал пятиться к дому, все еще направляя на меня пистолет. Двое мужчин повернулись и исчезли за сетчатой дверью, позволяя ей захлопнуться за ними.

Я некоторое время не двигался. И Мёрфин тоже. Мужчина на крыльце медленно поднес банку с пивом ко рту. Хлопнула еще одна сетчатая дверь. Казалось, звук исходил из задней части дома. Через мгновение или две мы услышали запуск двигателя автомобиля. И тут мы услышали, как отъехала машина.

Тогда они начали выходить из своих домов. Они приходили поодиночке и группами по два-три человека, чтобы посмотреть на мертвую молодую женщину, неловко лежавшую на тротуаре. Сначала они роптали об этом, а затем их голоса повысились, когда они начали рассказывать друг другу, что произошло. Одна из них, женщина лет пятидесяти, начала рыдать.

Я повернулся к Мёрфину. — Мне нужно добраться до телефона, — сказал я.

Он кивнул. — Это была она?

«Да», — сказал я. «Это была Салли Рейнс».

Я направился к крыльцу, где все еще стоял мужчина с банкой пива. — У тебя есть телефон? Я сказал.

«Эта мать чуть не застрелила тебя», — сказал он. «Когда ты пошел и бросил бутылку, он чуть не застрелил тебя».

— У тебя есть телефон? Я сказал еще раз.

— Да, у меня есть телефон. Он сделал еще один глоток пива и направился в дом. Мы с Мёрфином последовали за ним. «Ты, должно быть, чертовски сумасшедший, чувак, бросаешь что-то в человека с пистолетом», — сказал мужчина с пивом через плечо, затем остановился, повернулся и посмотрел на меня. «Хотя довольно хороший бросок».

Он провел нас в дом, и мы свернули направо в гостиную, где большой цветной телевизор беззвучно играл для какой-то невидимой аудитории.

«Телефон там», — сказал он.

Я взял телефон и сделал первый звонок. Когда Одри ответила, я сказал: «У меня плохие новости. Некоторые очень плохие новости. Салли застрелили. Она мертва."

Наступила тишина, а затем она прошептала: «О-боже нет».

— Ты ничего не можешь для нее сделать.

"Когда это произошло?"

— Всего несколько минут назад.

— Ох, черт, это моя вина. Это моя чертова вина.

«Одри!» - сказал я, выкрикивая ее имя.

— Да, — сказала она, ее голос все еще был почти шепотом.

"Это не твоя вина. Это вообще не твоя вина. Послушай, я хочу, чтобы ты кое-что сделал, и я хочу, чтобы ты сделал это прямо сейчас».

"Что?"

«Я хочу, чтобы ты собрал кое-какую одежду для себя и детей, и я хочу, чтобы ты сел в машину и поехал на ферму. Рут будет там.

— Рут будет там? Должно быть, тогда был шок от смерти Салли Рейнс, потому что ее голос стал тусклым и детским, хотя в нем звучало удовлетворение Рут.

— Она будет ждать тебя и детей, — сказал я.

— Ты хочешь, чтобы мы пошли на ферму?

"Да."

— Ты собираешься там быть?

— Я буду там позже.

— Ты хочешь, чтобы мы пошли прямо сейчас?

"Это верно."

— И Рут будет там.

Наступило еще одно молчание, а затем она сказала тихим, мучительным голосом: «О Боже, Харви, почему все это должно было случиться?»

«Мы поговорим об этом позже. На ферме."

«На ферме», — сказала она и повесила трубку, не попрощавшись.

Я положил трубку и оглядел комнату. Чернокожий мужчина смотрел в свой телевизор. «Я не особо смотрю это, понимаешь. Мне просто нравится, когда цвета движутся. Я думаю, это что-то вроде камина.

— Куда делся тот парень? Я сказал.

«Другой парень? Он пошел наверх. Он поднялся наверх, потому что хотел пописать и посмотреть на ее комнату. Черт, я не хочу смотреть на ее комнату, а ты?

«Нет», — ответил я, взял трубку и позвонил Рут. Когда она ответила, я рассказал ей о Салли Рейнс и о том, что Одри и дети приедут погостить у меня ненадолго.

«Мне ужасно жаль Салли», сказала Рут. «Она и Одри были так близки. С Одри все в порядке?

— Возможно, ей нужно немного утешить.

"Конечно." Последовала пауза, а затем Рут сказала: «Вы видели, как это произошло?»

"Да. Мы с Мёрфином видели это. Нам придется поговорить с полицией».

«Харви?»

"Да."

«Не рискуйте больше. Оно того не стоит».

«Нет, — сказал я, — это действительно не так».

После того как мы попрощались, я позвонил в третий раз. Оно было адресовано моему адвокату Эрлу Инчу. Когда он вышел на поле, я сказал: «Думаю, у меня еще большие проблемы, чем я думал».

«Отлично», — сказал он, и когда я рассказал ему об этом и о том, где я был, он сказал, что сейчас придет. — Вы вызвали полицию? он спросил.

Где-то я услышал сирену. Казалось, оно приближалось. "Нет я сказала. «Кто-то другой сделал».

Поговорив с Инчем, я отвернулся от телефона, когда в комнату вошел Мёрфин. Седовласый негр взял себе еще одну банку пива и пил ее, стоя, задумчиво глядя в тихий цвет телевизора, служившего ему суррогатным камином. Мёрфин посмотрел на мужчину, затем на меня и кивнул головой в сторону двери, показывая, что хочет, чтобы мы вышли на улицу. Я кивнул, поблагодарил мужчину за то, что он воспользовался телефоном, и вышел на крыльцо с Мёрфином.

«Господи, мне пришлось пописать», — сказал он.

«Какова была ее комната?»

Он покачал головой. «Ее одежда валялась повсюду. Выглядело так, будто они с нее их содрали. Что имеет в виду Чад?

"Как это пишется?"

Он написал это для меня.

«Это название страны в Африке. Это также может быть мужское имя, обычно его имя, хотя оно встречается не слишком часто. Ты знаешь кого-нибудь по имени Чад?

"Нет."

"Почему ты хочешь знать?"

«В ее комнате стоял маленький старый потрепанный письменный стол. На нем лежало несколько скомканных бумажек. На одном из них ничего не было. Но на другом кто-то записал Чада. Это было похоже на почерк девушки».

«Господи, — сказал я, — может быть, это подсказка».

— Да, — радостно сказал Мёрфин. "Может быть это."

OceanofPDF.com

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ДЕТЕКТИВ ЭРОН ОКСЛИ из отдела по расследованию убийств столичного департамента полиции не смог придумать ничего , в чем можно было бы обвинить меня, кроме как в уголовном преступлении, за которое, по его словам, я мог бы получить от пяти до десяти лет лишения свободы в Лортоне. Преступление, которое имел в виду детектив Оксли, заключалось в том, что я не сообщил о преступлении. Преступлением, о котором я не смог сообщить, было убийство Макса Куэйна, но мой адвокат, Эрл Инч, отнесся к этому с пренебрежением, как это может сделать только адвокат с зарплатой в 100 долларов в час; с величественной насмешкой и пугающим презрением. Детектив Оксли воспринял это достаточно хорошо, потому что он, похоже, вообще не был слишком заинтересован в предъявлении мне каких-либо обвинений. Что его действительно интересовало, так это то, почему я выбросил пустую бутылку из-под «Олд Оверхолт». И Мерфин. Он тоже интересовался Мёрфином.

«Эти два парня в лыжных масках», — сказал Оксли. «У них обоих было оружие, верно?»

"Верно."

— И один из парней…

«Тот, что в синей маске», — сказал я.

«Да, синяя маска. Ну, он переходит в то, что вы называете приседанием ФБР…

«Знаете, — сказал я, — как по телевизору».

— Да, — сказал Оксли, вздохнул и, возможно, даже немного вздрогнул. «Как на телевидении. Ну, у парня в синей маске есть пистолет, а у парня в красной маске есть пистолет, но это вас нисколько не беспокоит. Вы берете пустую бутылку и бьете ею парня с синей маской на руке, как раз в тот момент, когда он собирается застрелить женщину Рейнс.

«Очевидно, что мистер Лонгмайр пытался предотвратить хладнокровное убийство», — сказал Эрл Инч, зарабатывая свои 100 долларов в час. «Я думаю, что его следует похвалить».

«Поздравляю», — сказал мне Оксли. «Я думаю, ты замечательный».

"Спасибо."

«А теперь скажи мне еще раз, почему ты бросил бутылку».

— Не знаю, — сказал я. «Это казалось хорошей идеей. В то время."

«Вы не думали, что, ну, может быть, эти два парня с оружием могут немного обидеться? Знаешь, немного разозлился на тебя и, может быть, даже вбил им в голову, что им следует нанести тебе несколько ударов?

"Мистер. Лонгмайр, очевидно, был готов рискнуть своей жизнью, чтобы спасти жизнь другого, — сказал Инч, и его голос звучал так, как будто он почти поверил в это.

"Мистер. Дюйм», — сказал Оксли. «Я знаю, что вы здесь, чтобы представлять своего клиента, и мы все очень ценим ваши усилия. Мы действительно так делаем. Честно. Но когда я задаю здесь мистеру Лонгмайру вопрос, я был бы признателен, если бы вы просто позволили ему ответить на него, а затем, если вам не понравятся его ответы, ну, вы можете как бы исправить их потом и сказать мне, что это было то, что он действительно хотел сказать. Хорошо?"

Инч улыбнулся. Это была холодная, гладкая улыбка, которая излучала ту уверенность, которая возникает из-за того, что эго находится в отличной форме. «Посмотрим, что получится», — сказал он, ни к чему не обязуясь.

Детектив Оксли снова вздохнул. «Хорошо, мистер Лонгмайр, расскажите мне, о чем вы на самом деле думали, когда взяли бутылку и швырнули ее».

"Ничего."

"Ничего?"

«Если бы я о чем-то думал, я бы не бросил это. Если бы я думал, что меня могут подстрелить, я бы точно не бросил его».

— Почему ты не думал, что тебя застрелят? — сказал Оксли, запустив ловушку, если это действительно так.

«Я не думал, что сделаю это или нет. Я ни о чем не думал. Я просто швырнул его, а когда мужчина в синей маске направил на меня пистолет, мне захотелось этого не делать».

Оксли откинулся на спинку стула и уставился на меня своими ледяными голубыми глазами, которые выглядели так, будто им много раз лгали, но они, наконец, привыкли к этому. Они с Инчем были примерно одного возраста, около тридцати лет. Оксли был не слишком высоким и имел достаточно веса, чтобы казаться коренастым. Инч, напротив, был выше шести футов ростом, худощав, тщательно подстрижен, или, точнее, причесан, и обладал плавными, плавными движениями тренированного спортсмена, возможно, профессионального теннисиста, а это была профессия, которой он когда-то занимался. уделяется серьезное внимание.

Некоторое время мы сидели молча: Оксли был мрачен и почти задумчив, Инч был безмятежен и явно обрадован, хотя чем, я не мог сказать. Оксли провел рукой по своим длинным тонким волосам, цвета старой жевательной резинки, потянул свой 38-й калибр в кобуре, чтобы он удобнее сидел на бедре, а затем достал из ящика стола пачку заметок и положил их. осторожно перед ним и многозначительно постучал по ним указательным пальцем.

— Вы рассказали нам очень интересную историю, мистер Лонгмайр, о том, как вы ввязались в исчезновение «Арч Микс», своей сестры и всего остального.

— Думаю, я рассказал тебе все, что знаю, — сказал я.

«Да, мы все это записали на пленку», — сказал он. «Вот некоторые заметки, которые другой офицер сделал из того, что нам рассказал мистер Мерфин. Вы случайно не знаете, чем занимался мистер Мерфин до того, как присоединился к Фонду Вулло?

«Он участвовал в ряде политических кампаний».

— А до этого?

«Он работал в нескольких профсоюзах».

— И еще до этого.

«Я думаю, он занимался развлекательным бизнесом».

— Он никогда не был полицейским, да?

"Не то, что я знаю из."

«Расскажите мне еще раз, как бы вы описали двух мужчин в лыжных масках».

«Ну, они были чуть выше среднего роста, примерно среднего веса, и двигались так, как будто были в довольно хорошей форме, так что я бы сказал, что они не слишком старые».

«Во что они были одеты?»

«Лыжные маски. Синий и красный.

"Кроме того?"

Я покачал головой. «Я действительно не помню».

«Позвольте мне прочитать вам, какими их помнит мистер Мерфин», — сказал Оксли. Он начал читать записи, лежащие перед ним. «Свидетель сообщил, что преступником в красной лыжной маске был мужчина европеоидной расы ростом от пяти футов десяти до десяти с половиной футов и весом примерно сто шестьдесят пять или сто семьдесят фунтов, одетый в синюю спортивную рубашку с длинными рукавами, застегнутую на пуговицы до горла. Свидетель далее утверждает, что человек в красной лыжной маске был одет в выцветшие синие джинсы с расклешенными штанами. Обувью, по словам свидетеля, были белые кроссовки Converse с тремя красными косыми полосками. Свидетель не уверен, были ли носки черными или темно-синими. Думает черным. Оружием, использовавшимся человеком в красной лыжной маске, по словам свидетеля, был револьвер тридцать восьмого калибра со стволом длиной шесть дюймов. Свидетель придерживается мнения, что револьвер был S и W». Оксли посмотрел на меня. «S и W», — сказал он. «Это Смит и Вессон».

«Понятно», — сказал я.

«Станет лучше», — сказал Оксли и вернулся к чтению. «Свидетель утверждает, что преступник в синей лыжной маске также был мужчиной европеоидной расы, ростом шесть футов, возможно, шесть футов с половиной дюйма, весом примерно сто пятьдесят или сто пятьдесят пять фунтов, жилистого телосложения. Человек в синей лыжной маске, по словам свидетеля, был одет в темно-зеленую спортивную рубашку с длинными рукавами, застегнутую на все пуговицы, светло-коричневые вельветовые брюки, расклешенные брюки марки Levi».

Оксли посмотрел на меня. «Вы хотите знать, почему он говорит, что знал, что это Levi's?»

"Почему?"

«Потому что, когда парень обернулся, Мёрфин увидел на спине ту маленькую красную бирку, которая есть у всех Levi's».

Оксли покачал головой, словно был способен оценить настоящее чудо, когда наткнулся на него и вернулся к чтению. «По словам свидетеля, это были ботинки-дезерты на креповой подошве, вероятно, марки Clark. Высокие кеды не позволяли свидетелю указать цвет носков преступника».

Оксли прекратил читать и посмотрел на нас с Инчем.

«Это продолжается еще некоторое время, но вы поняли идею», — сказал он.

"Мистер. Кажется, Мёрфин внимательно относится к деталям», — сказал Инч.

Оксли снова покачал головой, на этот раз немного устало. «Я занимаюсь этим бизнесом уже двенадцать лет и никогда не слышал ни одного свидетеля, который бы извинился за то, что не смог назвать цвет носков какого-то парня, наставившего на него пистолет».

«Вы бы видели, как он считает зал, полный людей», — сказал я.

"Хороший?"

— Лучше, чем хорошо, — сказал я. "Он идеален."

На этот раз в том, как Оксли покачал головой, было какое-то усталое недоверие. — И ты уверен, что он никогда не был полицейским?

— Насколько мне известно, нет.

«Ну, он определенно был полезен».

"Приятно слышать."

«Он даже придумал подсказку. По крайней мере, он так сказал, так что, возможно, так оно и есть».

— Важная?

«Как, черт возьми, я должен знать, важно ли это? Но на случай, если мы что-то пропустим, Мёрфин подошел к комнате, которую сняла женщина Рейнс, и вроде как осмотрелся, прежде чем мы туда дошли. Знаете, просто чтобы убедиться, что мы ничего не упустим. Ну, он и придумал эту подсказку. Оксли посмотрел на меня. «Что для вас значит Чад, помимо того, что он страна в западно-центральной Африке и мужское имя?»

— Ничего, — сказал я.

— Совсем ничего?

«Правильно», — сказал я. «Вообще ничего».

Они отпустили меня и Мерфина после того, как я еще раз рассказал им о человеке с гусеничными бровями, которого я видел спускающимся по лестнице из квартиры Макса Куэйна, когда я поднимался вверх. Это случилось накануне, но, как я сказал еще раз, мне показалось, что это произошло в прошлом году. В начале прошлого года.

После этого Мёрфин, Инч и я выпили в небольшом баре недалеко от полицейского управления. Я позволил Инчу купить, потому что он, вероятно, все еще брал с меня 100 долларов в час за возможность выпить в его компании. Пока мы ждали напитки, я извинился и вернулся в заднюю часть бара, где находился телефон-автомат.

Телефон прозвенел трижды, прежде чем Слик ответил. После того, как он поздоровался, я сказал: «Салли Рейнс была застрелена сегодня днем. Я видел, как это произошло».

Последовала пауза, а затем Слик сказал: «Понятно». Затем он сказал: «Мне очень жаль», но это была всего лишь механическая реакция, потому что Слик был знаком с Салли Рейнс лишь немного. — С Одри все в порядке? — сказал он, и на этот раз в его голосе звучала настоящая тревога.

«Она и дети пошли на ферму».

"Хороший. Можете ли вы рассказать мне о женщине Рейнс? Как это произошло?

Я рассказал ему, а когда закончил, спросил: «Слик?»

"Да?"

«Все это становится слишком близким к дому, к семье. Я волнуюсь за Одри. Очевидно, она рассказала Салли то, что ей рассказал Арч Микс. Салли рассказала Максу Куэйну. Макс мертв, как и Салли.

— Но Одри не знает, что она сказала Салли?

"Еще нет. Но она может помнить. Салли тоже не должна была знать, что задумал Макс, но она, должно быть, все это сообразила. Салли была умна. Очень умно. Ну, Одри тоже не такая уж и тупая, так что тот, кто убил Макса и Салли, возможно, решит все очистить.

— Да, — сказал Слик, — я понимаю ваши доводы. Это вполне логично».

«Давайте продвинем мою логику на шаг дальше», — сказал я. «Вы сказали мне, что есть шанс, крошечный, кажется, вы сказали, что Arch Mix все еще жив».

"Да."

«Если появится Микс, он сможет разобраться во всей этой неразберихе, не так ли?»

— Так что мне стоит подумать.

— Хорошо, Слик, когда?

Я слышал, как он вздохнул по телефону. — Мне действительно не следовало говорить тебе, дорогой мальчик.

"Но вы сделали."

"Да, я сделал." Наступило еще одно молчание, а затем он сказал: «Сорок восемь часов, Харви. Мы должны узнать в течение сорока восьми часов, жив ли он. Но я должен вас предостеречь — нет, я собираюсь вас предупредить, — что если вы расскажете об этом кому-нибудь, вы, вероятно, подвергнете жизнь Микса серьезной опасности.

— Вы имеете в виду, что если он жив, то у него очень серьезные проблемы? Или, как вы говорите, серьезная опасность, что звучит еще более зловеще.

«Это действительно все, что я могу вам сказать».

— Хорошо, Слик. Сорок восемь часов. Если к тому времени ничего не произойдет, я пойду в полицейское управление и сообщу детективу по расследованию убийств Аарону Оксли, что у вас есть определенная информация об Арч Миксе, которая может привести к раскрытию убийств Макса Куэйна и Салли Рейнс. Вам понравится детектив Оксли.

— Если в течение сорока восьми часов ничего не произойдет, дорогой мальчик, я сам пойду навестить детектива Оксли.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ДОМ МАКСА КУЭНА в районе Бэннокберн в Бетесде, штат Мэриленд, находился в полутора кварталах от бульвара Уилсон. Это был среднего размера одноэтажный дом с широкими карнизами, построенный из темно-красного использованного кирпича, с шаткой крышей. Лужайка перед домом была зеленой и аккуратно подстриженной, а четыре или пять высоких вязов придавали этому месту постоянный, устойчивый вид — как будто здесь жила семья, кормильцу которой было суждено получить свой GS 14 к Рождеству.

Верхняя дверь гаража на две машины была поднята, а сам гараж был частично заполнен большим универсалом «Форд» двух-трехлетней давности. Остальное пространство было занято хламом, который люди складывали в гаражи, потому что не могли придумать, куда его еще поставить.

Автомобиль Макса Куэйна, зеленый «Датсун 280-Z» с номерным знаком DC с надписью «АРЕНДА» , был припаркован на подъездной дорожке. Максу всегда нравилось составлять свои собственные номерные знаки, и обычно он придумывал те, которые были довольно остроумными – или циничными – как и сам Макс.

Я припарковал пикап на улице и подошел к входной двери, обходя велосипеды двух мальчиков. Один из велосипедов опирался на подножку. Другой лежал на боку посреди дороги, так что о него наверняка можно было споткнуться. Я взял его и поставил на подставку. Затем я подошел к двери и позвонил.

Дороти Куэйн открыла дверь. В одной руке у нее была выпивка, в другой сигарета, а под глазами круги. Она посмотрела на меня на мгновение, а затем сказала: «Ну, это ты. Другой его друг. Ты был его другом, не так ли, Харви?

«Конечно», — сказал я. «Я был его другом».

«Значит, у него все-таки было двое», — сказала она. «Я начал задаваться вопросом».

— Ты хочешь, чтобы я вошел или ушел?

«Я не знаю», сказала она. "Думаю об этом. Думаю, я хочу, чтобы ты вошел.

Я вошел и последовал за ней в гостиную. Она повернулась и жестом указала мне сигаретой, чтобы я мог сесть где угодно. Я выбрал диван. Она постояла какое-то время, глядя на меня. На ней были синие джинсы и одна из белых рубашек Макса с закатанными рукавами и распущенным фалдом. Я понял, что это рубашка Макса, по воротнику с петлей.

— Хочешь выпить? она сказала.

— Если нетрудно.

— Нет, если ты это получишь. Это на кухне. Это бурбон. Дикая индейка. Десять долларов за пятую. У Макса были дорогие вкусы.

«Я знаю», — сказал я и вернулся на кухню, нашел стакан и приготовил напиток. На кухне не было грязной посуды. Никаких измазанных стаканов или пластиковых мешков с неопорожненым мусором. Все было так же аккуратно и аккуратно, как и в гостиной. Я вспомнил, что Дороти всегда настаивала на чистоте. Это была одна из ее незначительных навязчивых идей.

Я вернулся в гостиную и снова сел на диван. — Где мальчики? Я сказал.

Она неопределенно махнула стаканом. — Выходи, — сказала она. Затем она посмотрела на часы. — Уже почти шесть, так что они скоро должны быть дома. Они где-то, я думаю, со своими друзьями. У детей всегда есть друзья, не так ли?

— Почти всегда, — сказал я. «Что случилось с твоим? Раньше у тебя было много друзей, Дороти.

Она села в зеленое кресло со спинкой, входившее в состав такого же набора, стоявшего по обе стороны камина. Она посмотрела на меня, почти пристально. В свои тридцать пять Дороти Куэйн все еще оставалась эффектной женщиной с одним из тех тонких лиц, которые помогают сохранить годы. На ней не было губной помады, даже намека на нее, да и вообще она никогда ее не носила. Ее темно-серые глаза были ясными, и я бы не понял, что она плакала, если бы не ее нос. На кончике он был красным и блестящим, и я вспомнил, что он всегда был таким, когда она плакала, что, как я также помнил, часто происходило по воскресеньям после обеда. Особенно в дождливые воскресные дни.

Круги под глазами мне ни о чем не говорили, потому что у Дороти Куэйн всегда были круги под глазами. Они были одной из вещей, благодаря которым она выглядела такой поразительной. Круги выглядели так, будто их искусно нарисовали для эффекта, и эффект, который они производили, на первый взгляд, был навязчиво запоминающимся.

Наконец она перестала смотреть на меня, сделала глоток напитка, затянулась сигаретой и выдохнула дым, сказав: «Ты прав, у меня когда-то были друзья, не так ли?»

"Много их."

«Они не смогли забрать Макса. У меня были такие друзья, которые не могли забрать Макса и поэтому уходили. Вы с Мёрфином — единственные люди, которые могли бы забрать Макса, но ведь вы с Мёрфином не похожи на других моих друзей, не так ли?

— Я стараюсь этого не делать, — сказал я. Те друзья Дороти, которых я помнил, были довольно благородными людьми, которые редко одобряли Макса и редко хотели иметь с ним что-то общее. Я думаю, они считали его злым.

Она сделала еще один глоток, еще раз затянулась сигаретой и посмотрела в камин. — Я собираюсь покончить с собой, ты знаешь.

— Ох, — сказал я. "Когда?"

— Ты мне не веришь.

"Конечно я согласен. Мне просто было интересно узнать ваше время.

"Я еще не уверен. Думаю, после похорон. Это не будут большие похороны. Мёрфин не может найти носителей гроба. Это чертовски смешно, не так ли? Умирает тридцативосьмилетний мужчина, и у него нет шести друзей или даже знакомых, которые бы несли его гроб. Я думаю, это чертовски смешно».

— После похорон, — сказал я, — и прежде чем ты покончишь с собой, почему бы тебе не пойти на ферму, не привести мальчиков и не остаться там на некоторое время. Рут будет рада тебя видеть. Тебе всегда нравилась Рут.

Она посмотрела на меня с любопытством. — Ты серьезно, не так ли?

"Конечно."

— Рут подтолкнула тебя к этому?

"Нет."

«Я не знаю», сказала она. — Как долго мы можем оставаться?

— Сколько угодно, — сказал я, надеясь, что это будет дня три, максимум неделя. «Я поставил новые качели, которые выходят над прудом. Мальчики получат от этого удовольствие».

Дороти Куэйн затушила сигарету в пепельнице. Она продолжала тереть и разбивать его даже после того, как он вышел из строя. «Я не знаю», сказала она. "Дай мне подумать об этом."

«Не нужно об этом думать. Просто приходи в субботу после похорон.

«Могу ли я покончить с собой там?» Она заставила себя улыбнуться. Это был очень маленький.

«Конечно», — сказал я. "Почему нет?"

Она поднялась, подошла и взяла мой стакан. — Я принесу тебе свежий напиток, — сказала она. «Вода, не так ли?»

"Вода."

Когда она вернулась с напитками, она протянула мне мою и снова села в зеленое кресло со спинкой. Она снова повернула голову и посмотрела на холодный пустой камин, который выглядел так, будто его только что почистили. Вероятно, так оно и было. — Ты знал ее?

"ВОЗ?"

— Не притворяйся дураком, Харви. Вы знаете, кого я имею в виду. Девушка, которую трахал Макс. Негр.

«Она была милой, умной девочкой, если это чем-то поможет, а это, скорее всего, не так».

Она уловила использованное мной время и повернула голову, чтобы посмотреть на меня. — Было, — сказала она. — Ты сказал, было.

— Она мертва, — сказал я. «Ее застрелили сегодня днем. Мы с Мёрфином были там. Мы видели, как это произошло».

Дороти Куэйн довольно долго ничего не говорила. Затем она сказала: «Мне очень жаль. Я пытался разобраться, что я чувствую по этому поводу, и думаю, мне очень жаль. Я тоже называл ее ниггером, не так ли? Это не похоже на меня, не так ли? Не то, что маленькая Дороти Куэйн, ярая радикалка из Бэннокберна, которая маршировала вместе с Мартином в Сельме».

"Забудь это."

«Ее застрелили как-то связано с Максом и с тем, во что он вляпался?»

"Я так думаю."

— Ты знаешь, сколько денег осталось у Макса?

"Нет."

«Он оставил шестьсот пятьдесят три доллара тридцать два цента. Вот что было в банке. Когда его убили, у него было при себе девяносто шесть долларов. И некоторые изменения. В полиции сказали, что в конце концов передадут это мне. Я сказал им, что могу использовать его сейчас. Когда он умер, у меня было восемьдесят шесть долларов наличными, и это ушло на продукты. Мёрфин сказал, что от Фонда Вулло причитается чек. Последняя зарплата Макса. Это будет около двенадцати сотен после вычетов. Может быть, немного больше. Макс зарабатывал тридцать шесть тысяч в год плюс машина и счет расходов. Это была хорошая работа, лучшая из тех, что у него когда-либо были. Но он все потратил. Или мы потратили все это. У него не было никакой страховки. Я думал, что у него есть страховка, но когда я проверил, ее не было. Я не знаю, что я собираюсь делать. Наверное, я убью себя».

Некоторые утверждают, что дежавю на самом деле не существует , но внезапно я снова оказался в каретном сарае на Массачусетс-авеню, был воскресный день и шел дождь. Кажется, я немного вздрогнул. Дороти Куэйн продолжала свой монолог, если это был именно он.

«Я не знаю, что случилось с Максом. Когда я встретил его, он был милым, большеглазым ребенком, который собирался помочь изменить весь мир. Вы познакомили нас. Мы даже говорили о том, чтобы вместе присоединиться к Корпусу мира. Какой чертов смех. Единственное, что Макс когда-либо изменил, это он сам. Он перестал быть милым, большеглазым ребенком и стал жестким, циничным и жестким. Это было одно из его любимых слов. Жестко мыслящий. Он обнаружил, что ему нравится манипулировать людьми. У него это хорошо получалось. Он манипулировал мной. Я не возражал. Я знал, что он делает. Но другим людям это не понравилось, и через некоторое время им не понравился Макс. Я думаю, они его боялись. Казалось, его это не волновало. Политика его устраивала. Это дало ему возможность манипулировать людьми. Через некоторое время это было все, что его волновало. Его даже не волновало, на кого он работает. Однажды он даже говорил о работе на Уоллеса, но потом Уоллеса застрелили, и это провалилось. Он думал, что работать на Уоллеса — это шутка. Когда я спросил его, над кем будет шутить, он ответил, что над ним. Макс, я имею в виду. Потом он начал участвовать в этих забавных сделках. Я не знаю, что они были. Он никогда не говорил мне. Но однажды он принес домой десять тысяч долларов в бумажном мешке и бросил мне на колени. Он не сказал мне, где он это взял. Он сказал, что это была просто сделка, которую он совершил. Он всегда собирался совершить большое дело. Он говорил об этом незадолго до того, как его убили. Это будет самая крупная сделка из всех. Он собирался выйти на пенсию в тридцать восемь лет, а мы собирались забрать детей и поехать в Европу. Казалось, он был взволнован этим. Мы даже легли спать вместе, чего не делали черт знает когда. Это должно было быть большое, большое дело. Он собирался заработать двести тысяч долларов, а может и больше. Потом его убили, и ничего страшного. Там был только мертвый Макс и шестьсот пятьдесят три доллара тридцать два цента в банке. Я собираюсь покончить с собой, Харви, правда.

Она начала плакать, но делала это молча, и я вспомнил, что она никогда не издавала шума, когда плакала. Я встал, подошел к ней и положил руку ей на плечо. Она немного вздрогнула. Именно это она и сделала вместо того, чтобы рыдать. «Приходите на ферму в субботу», — сказал я. «Приведи мальчиков и приходи на ферму, и мы поговорим о том, как ты собираешься покончить с собой. Может быть, мы сможем придумать что-нибудь довольно приятное.

— Ты мне не веришь, — сказала она.

"Я верю тебе."

«Нет, ты не знаешь».

— Вот, — сказал я и протянул ей свой носовой платок. Она вытерла глаза и посмотрела на меня. — Когда ты это вырастил? она сказала.

Я быстро расчесал усы. "Несколько лет назад."

— Знаешь, на кого ты из-за этого немного похож?

Я вздохнул. "ВОЗ?"

«Дон Амече. Ты помнишь дона Амече?

«Конечно», — сказал я. «Дон Амече и Элис Фэй».

«Ты немного похож на него, если не считать твоей одежды. Кем ты должен быть?

Я взглянул на свою одежду. На мне были старые выцветшие джинсы, которые мне показались довольно стильными, и выцветшая рабочая рубашка из шамбре, которую я купила в «Сирс» еще до того, как перестала покупать вещи в «Сирс». — Я не должен быть никем, — сказал я.

«Раньше вы носили костюмы», — сказала она. «Я помню, когда ты не носил ничего, кроме костюмов и жилетов. Их даже сделали в Лондоне. Это были Сэвил-Роу, не так ли?

«Нет, на Довер-стрит было место, где их делали».

«Макс старался одеваться так же, как ты раньше, ты знал об этом?»

— Нет, я этого не знал.

«У него там тридцать или сорок костюмов и курток. Вы и он были почти одинакового размера. Если вам нужны некоторые из них, вы можете их получить».

Я думал об этом. — Вот что я тебе скажу, Дороти. Я куплю парочку».

«Вы можете получить их бесплатно».

— Я бы лучше их купил.

— Что-то вроде вклада в пользу вдовы Куэйн, верно?

"Почему нет?"

«Ну, я чертовски уверен, что смогу использовать эти деньги. Ну давай же."

Она поднялась, неся свой напиток, и направилась обратно в спальню. Она перестала плакать. Я последовал за ней. Спальня была такой же опрятной и безупречной, как и весь дом. Дороти открыла большой чулан с раздвижными дверями, занимавшими большую часть стены. Она указала на свой напиток. «Выбирайте», — сказала она.

Костюмов было штук двадцать пять-тридцать, курток около пятнадцати. Все они были аккуратно развешаны лицом в одну сторону на фигурных деревянных вешалках. Большинство костюмов представляли собой камвольные костюмы из прочной шерсти, синего или серого цвета, хотя было и несколько хороших твидовых костюмов и пара легких летних габардинов. Макс, очевидно, не увлекался синтетическими волокнами. Пиджаки в основном были из спокойного твида или мягкой ткани «елочка». Еще была пара приглушенных пледов. Я выбрала легкий летний серый камвольный костюм и спортивный коричнево-твидовый костюм, который выглядел так, будто его никогда не носили. Я подумал, что твидовый костюм будет хорошо смотреться в деревне. Он был грубым и волосатым, и все, что мне нужно было с ним носить, — это трость из терновника. Я также выбрала пару курток: летнюю и красивую темно-серую кашемировую модель. Макс определенно не поскупился на одежду.

Когда я закончил свой выбор, Дороти Куэйн сказала: «Хочешь их примерить?»

«Нет, — сказал я, — я так не думаю».

— Пока мы здесь, ты бы не хотел идти спать, не так ли — просто по старой памяти? Это было случайное, бесцеремонное и смертельно серьезное приглашение. Или предложение, я полагаю.

— Я бы хотел, Дороти, но думаю, нам лучше не делать этого.

"Почему?"

Это был хороший вопрос, и единственный ответ, который я мог ей дать, который не заставил бы ее угрожать самоубийством или снова начать плакать, был слабым. «Может быть, мальчики вернутся домой. Тебе бы это не понравилось, не так ли?»

— Нет, пожалуй, я бы не стал.

— Может быть, в другой раз, — весело сказал я.

«Конечно, Харви. В другой раз."

Вернувшись в гостиную, она настояла на том, что двести долларов будут справедливой ценой за костюмы и куртки, новые, вероятно, стоили не меньше восьмисот. Макс никогда не покупал ничего, кроме самого лучшего или ничего подобного.

Я выписал чек и вручил его Дороти. — Если вам понадобится еще, дайте мне знать, — сказал я.

Она посмотрела на меня с любопытством. «Тебе действительно нравился Макс, не так ли, хотя никому больше он не нравился, кроме, может быть, Мёрфина?»

«Он был моим другом».

"Я все еще нравлюсь тебе?"

Я подавил вздох. «Я очень люблю тебя, Дороти. Как и Рут. Мы будем ждать тебя на ферме в субботу. Ты и мальчики.

«Может быть», сказала она.

— Нам бы очень хотелось, чтобы ты пришел.

«Может быть, так и сделаю, — сказала она, — если сначала не убью себя».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Было чуть больше семи тридцати, когда я свернул на грунтовую дорогу, ведущую от дороги к дому. Я остановил пикап, заглушил двигатель, полез в бардачок и достал бинокль. Через бинокль я видел, как они спускались в сад. Я насчитал троих и узнал лидера. Это был большой двенадцатиконечный олененок, старый и ценный знакомый, из тех, о которых техасец мог бы сказать: «Мы молодцы, но нас не потрясло». С ним были двое девиц. Олени двинулись в сад, чтобы съесть мою кукурузу и набрать жир. Я не возражал.

Вокруг фермы висело множество оленей. Они, казалось, чувствовали, что никто не собирается в них стрелять. Иногда они приходили туда и умирать после того, как охотники стреляли, но лишь ранили их. Когда это произошло, Рут попыталась их залатать, если они ей позволили, и ей это удалось, сделав четыре или пять. Но обычно мне приходилось добивать их с помощью лишнего карабина М-1, который в конце концов я купил именно для этой цели.

Олени были не единственными дикими животными, которые считали сад бесплатным обедом. Помимо бобров там были еноты, дикая норка, белки, бесчисленные кролики и стая ондатр, которых все говорили мне, что я должен их поймать, но я этого не сделал. Единственное, что я когда-либо убивал, кроме раненого оленя, была деревянная гремучая змея с двенадцатью пуговицами. Еще там была пара медноголовых водяных мокасин, в которые я мог бы выстрелить-другой, если бы они не двигались так быстро. Медноголовых я оставил черным змеям, друзьям фермера, которые жили у нас на чердаке. Ночью мы могли слышать, как они скользят. Мы с Рут нашли этот звук довольно успокаивающим, но наши редкие гости говорили, что он не дает им уснуть.

Я сидел в пикапе, скручивал сигарету и смотрел, как солнце начинает садиться за Уайт-Рок на хребте гор Шорт-Хилл. Утром он должен был появиться позади меня над горами Голубого хребта. Ферма находилась на самой северо-западной оконечности Вирджинии, в округе Лаудон, всего в миле или около того от Западной Вирджинии и в двух милях через реку Шенандоа от Харперс-Ферри. Прямо передо мной, на западе, за горой, виднелась река Потомак и штат Мэриленд. Если бы мне надоело одно состояние, я мог бы дойти до другого.

Иногда, заходя на ферму, я останавливался, смотрел на нее и задавался вопросом, какой импульс заставил меня купить ее двенадцать лет назад. Я родился, вырос в городе и ориентировался на город, и даже спустя дюжину лет я все еще измерял ферму городскими мерками: два квартала в ширину и, может быть, двенадцать кварталов в длину, большая часть которых шла прямо в гору.

Методом проб и ошибок я превратился в неплохого огородника и так себе козопаса. Но лучше всего у меня получалось выращивать рождественские елки. С помощью окружного агента, прозелитария Общества Джона Берча, а также некоторых дополнительных советов Службы охраны почв, я восемь лет назад посадил 11 000 белых сосен. Сентименталисты даже из Вашингтона и Балтимора теперь приезжали со своими детьми на Рождество, чтобы собирать и рубить собственные деревья. Я предоставил топор. Если они не умеют пользоваться топором, они могут воспользоваться моей цепной пилой. Я брал пять долларов за дерево, независимо от его размера. Но в этом году я подумывал взимать десять. В конце концов, мне приходилось наблюдать, как они растут.

Сидя и наблюдая за закатом, я перестал думать о рождественских елках и начал думать о том, что на самом деле было у меня на уме, а именно о Фонде Вулло и о том, что я стал называть «Таинственным заговором относительно Arch Mix». Район вокруг Харперс-Ферри был неплохим местом для размышлений о заговорах. Это была сцена пробки 16 октября 1859 года, когда старый Джон Браун захватил федеральный арсенал, а затем ждал, пока 18 000 рабов в этом районе присоединятся к нему в том, что, как он надеялся, станет большим восстанием и просто адским восстанием. повышение. Единственная проблема заключалась в том, что Браун забыл сказать кому-либо из рабов о своем прибытии, поэтому никто из них не пришел.

Они послали Ли из Вашингтона разобраться с Брауном и остатками его разношерстной банды из двадцати черных и белых, большинству из которых меньше тридцати, а троим еще нет двадцати одного. Ли даже не успел переодеться в форму. Дж.Б. Стюарт, в шляпе с пером и всем остальным, уговорил Ли взять его с собой. Стюарт тогда был всего лишь лейтенантом и всегда был готов как к драке, так и к порезвлению.

Молодой лейтенант морской пехоты действительно схватил Брауна. Он ранил его мечом в шею, но когда он попытался пронзить его им, меч согнулся вдвое. Это был парадный меч, не очень острый. Браун воспользовался своими ранами. Когда его судили, он лежал на тюфяке на полу зала суда. Большую часть времени он держал глаза закрытыми, и это было к лучшему, потому что немногие могли выдержать взгляд этих свирепых, странных серых глаз, которые, по словам почти всех, выглядели совершенно безумными. Браун утверждал, что он не сумасшедший, но при этом много лгал. У него была сумасшедшая тетя, а также две племянницы и два племянника, которых пришлось запереть в приюте, так что большинство людей считали, что это наследственное. Браун сказал, что если кто-то должен знать, что он сумасшедший, то он должен это сделать, а я нет, сказал он.

Сумасшедшие они или нет, они повесили его в поле недалеко от Харперс-Ферри. Поле было окружено 1500 солдатами, и одним из солдат был Стоунволл Джексон, хотя его так еще никто не называл, а другим был молодой Джон Уилкс Бут, тогда еще кадет, которому предстояло многое узнать о заговоре.

Я перестал думать о Брауне и Буте и их заговорах, которые изменили историю, и вернулся к «Таинственному заговору относительно Arch Mix». Микс исчез, и до сих пор никто не знал, что с ним случилось. Два человека, которые, возможно, думали, что знают, были убиты. Кроме того, профсоюз, который возглавлял Микс, предпринимал какие-то странные действия в Сент-Луисе, и завтра я вылету туда, чтобы посмотреть, не связано ли это каким-то образом с исчезновением Микса. Возможно, все это окажется частью какого-то гигантского заговора. А может, и нет, потому что, если мой дядя Слик был прав, существовал шанс, что Арч Микс еще жив.

Я затушил сигарету в пепельнице, завел двигатель и направил машину вперед над могилой Настоящего Злодея. Вдалеке послышался крик, а затем еще один, но это был всего лишь Реально Гнилой Роджер, павлин, дающий миру понять, что он наконец решил, что солнце может зайти.

Когда я добрался до дома и припарковал пикап, уже наступили сумерки, хотя света будет достаточно, чтобы увидеть еще почти час. Я взял аккуратно сложенные костюмы и куртки, одежду, которую купил у вдовы покойного, обошел дом и поднялся по ступенькам на крыльцо.

Одри и Рут сидели вокруг стола с катушками и пили, похоже, ледяной чай. Одри выглядела осунувшейся и немного бледной. Ее глаза покраснели, как будто она плакала, вероятно, из-за Салли, решил я. После того, как я поздоровался с ними обоими и сказал Одри, что сожалею о Салли, я плюхнулся в одно из холщовых кресел, посмотрел на Рут и сказал: «Принеси мне выпить, женщина».

«Скажи ему, чтобы он взял это сам», — сказала Одри.

Рут улыбнулась, и когда она это сделала, я был рад, что женат на ней, а не на Одри, хотя я очень любил свою сестру, что было описано как свой собственный особый способ. — Он только дразнит, — сказала Рут, поднялась, подошла и поцеловала меня в голову. Затем она на мгновение испытующе посмотрела на меня и сказала: «Это было очень плохо, не так ли?»

«Ужасно», — сказал я.

— Где ты их взял? — спросила она, заметив костюмы и куртки, которые я держал на коленях.

— Я купил их у вдовы Куэйн, которая может приехать, а может и нет, погостить у нас в субботу, если сначала не решит покончить с собой.

– Дороти очень плохо?

— Я видел ее лучше.

«Я разговаривала с полицией», — сказала Одри. «После того, как я приехал сюда, я позвонил им и поговорил с детективом Оксли. Я долго говорил с ним о Салли. Он рассказал мне, что произошло. Он сказал, что вы были там, в полицейском управлении, вы и Уорд Мерфин.

Я кивнул. «Мы пробыли там довольно долго. Мы рассказали им, что видели. Оксли мое описание не слишком впечатлило, но он нашел описание Мёрфина превосходным».

— Салли не пришлось… ну, я имею в виду, что ей не пришлось долго болеть, не так ли? Голос Одри немного дрогнул, когда она спросила.

— Нет, — сказал я, — ей не обязательно было причинять боль. Я думаю, что это было мгновенно или, по крайней мере, так же мгновенно, как и смерть». Я не видел смысла рассказывать Одри о сигаретных ожогах, которые, по словам детектива Оксли, они обнаружили на теле Салли Рейнс. Я также не рассказал ей о кляпе, который полиция нашла в комнате, которую снимала Салли. Мне больше не хотелось говорить о Салли Рейнс, Arch Mix или Максе Куэйне.

Рут, должно быть, заметила, что я чувствую, потому что сказала: «Что я могу тебе подарить?»

Я вздохнула, встала и положила одежду на катушечный стол. — Ничего, спасибо, мне пора идти доить коз.

«Их уже доили», — сказала Рут.

«Вы замечательная женщина», — сказал я и снова сел.

«Мне помогли», — сказала она.

"ВОЗ?"

«Ваши франкоязычные племянница и племянник. У них действительно неплохой французский, особенно у Элизабет, хотя у Нельсона тоже очень хорошо.

"Где они сейчас?"

— Все еще с козами.

«Как дети восприняли новость о Салли?» Я сказал.

«Почти само собой разумеющееся», — сказала Одри. «Дети часто бывают такими. Элизабет была мрачна, а Нельсон, я полагаю, был серьезен. Это я не выдержал и плакал всю дорогу сюда. Я продолжал плакать большую часть дня. После этого я поговорил с Рут. Это помогло. Думаю, дети волновались за меня».

— И они все еще гуляют с козами? Я сказал.

«Я думаю, они пытаются заставить их говорить по-французски», — сказала Одри.

Я улыбнулась. «Может быть, им это удастся».

«Теперь, когда коз подоили, что бы вы хотели выпить?» - сказала Рут.

— Думаю, мне хотелось бы немного джина, — сказал я. «Я думаю, мне хотелось бы немного джина, а потом я думаю, что сяду здесь, выпью джин, посмотрю на светлячков и послушаю лягушек и сверчков. После этого я поужинаю, а потом отведу жену спать, если она захочет.

«Успокойся, мое сердце», — сказала Рут, похлопала по мне ресницами и пошла в дом за джином.

Одри и я какое-то время сидели молча, пока она не закурила сигарету и ее бумажная спичка не издала легкий хлопок. Легкий ветерок унес часть дыма в мою сторону. Это была марихуана. «Вы двое действительно любите друг друга, не так ли?» она сказала.

"Да."

— Ты знаешь, как тебе повезло?

«Да, — сказал я через мгновение, — думаю, что да».

«Арч и я были такими», - сказала она. «Я имею в виду, я думаю, что мы понравились друг другу».

«Он когда-нибудь упоминал при тебе кого-то по имени Чад?» Я сказал.

Одри подумала об этом, а затем спросила меня, как это пишется. Я написал это для нее. Она покачала головой и сказала: «Нет, но он говорил со мной о Чадди. Теперь я это помню, потому что после того, как я рассказал об этом Салли, она вернулась на следующий день и снова спросила меня об этом».

— Чадди Джуго, верно? Я сказал.

"Это верно. Он был президентом одной из тех маленьких стран в Южной Америке, не так ли?»

"Да."

«Салли хотела знать все, что Арч сказал о нем. На самом деле это было не так уж и много».

"Что это было?"

«Он просто сказал, что они пытались сделать то же, что сделали с Чадди Джуго, и он собирается их остановить. Вот и все. Единственная причина, по которой я запомнил это имя, заключалась в том, что оно было таким необычным. Я спросил Арча, был ли Чадди Джуго испанцем, и он ответил: нет, он американец. Или вообще родился здесь. Для тебя это что-нибудь значит?»

«Может быть, — сказал я, — но это, вероятно, будет значить гораздо больше для кого-то еще, кого мы знаем».

"ВОЗ?"

— Ловко, — сказал я. «Для Слика это должно значить чертовски много».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

К полудню следующего дня я сидел в номере Уорда Мерфина в отеле «Сент-Луис Хилтон» и слушал, как он пытался убедить Фредди Кунца, что мы больше не ублюдки, а действительно очень хорошие ребята. Он пытался сделать это по телефону, но Фредди, похоже, не поверил.

Фредди долгое время был директором Совета 21 Союза государственных служащих в Сент-Луисе и, по словам сенатора Корсинга, внезапно оказался без работы. Совет, который фактически был делом всей жизни Фредди, состоял из примерно дюжины местных членов Союза государственных служащих в районе Сент-Луиса. Оно выступало их представителем во время переговоров, занималось организацией, издавало профсоюзную газету, иногда рассматривало жалобы членов, управляло их кредитным союзом, снабжало местных жителей исследовательскими материалами и даже юридическими консультациями и, что самое важное, предоставляло Фредди Кунцу довольно неплохой заработок на протяжении почти двадцати лет.

«Фредди», — говорил Мёрфин в трубку. «Фредди, черт возьми, ты можешь просто заткнуться и послушать секунду? Я хочу отметить три момента. Прежде всего, единственная причина, по которой мы с Лонгмайром здесь, это то, что мы хотим узнать, что случилось с Арчем. Теперь это один. Во-вторых, нет, мы не работаем на Gallops. Мы не любим Галопов больше, чем ты. Мёрфин замолчал и снова начал слушать. Он слушал почти минуту, прежде чем снова вмешался. «Фредди, послушай минутку, ладно? Лонгмайр не приятели-засранцы с Галопом. Он любит галоп не больше, чем ты. Это верно. Лонгмайр сидит прямо здесь, в комнате, а я киваю ему головой вверх и вниз. Мёрфин снова начал слушать, но наконец получил возможность вмешаться: «Послушай, Фредди, я знаю, что Лонгмайр раньше был скользким и скользким, никудышным сукиным сыном. Но он изменился. Господи, он даже сейчас живет на ферме. Вы можете себе это представить? Лонгмайр на ферме? А теперь послушайте, позвольте мне высказать третье замечание, а потом я заткнусь. Если вы просто поговорите с нами, возможно, это поможет нам узнать, что на самом деле случилось с Арчем, и, возможно, это поможет вам вернуться на работу. Просто подумай об этом." Последовала пауза, а затем Мёрфин сказал: «Хорошо. Хорошо. Это будет хорошо. Встретимся там в два.

Он повесил трубку и повернулся ко мне. «У Фредди хорошая память. Он не очень заботится о нас. Особенно ты."

«Я не виню его».

— Но он встретится с нами в баре возле мэрии в два. Он говорит, что это, по крайней мере, вытащит его из дома.

Я наблюдал, как Мёрфин встал, подошел к своему чемодану и начал его распаковывать. Первым, что он распаковал, была пятая часть бурбона Early Times, которую он поставил на комод. Я встал, пошел в ванную и вернулся с двумя стаканами. Я налил в каждый стакан немного бурбона, а затем вернулся в ванную и залил напитки холодной водой. Это был своего рода ритуал, который мы с Мёрфином наблюдали, когда путешествовали вместе. Он принес бурбон, а я смешал напитки.

Я вернулся в комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мёрфин достаёт последний предмет из чемодана. Это был револьвер 38-го калибра с курносым носом. Брюшной пистолет.

— Что ты собираешься с этим делать? Я сказал.

«Положи это мне под рубашки», — сказал он.

«Это хорошее место», — сказал я. — Никому и в голову не пришло бы туда заглянуть.

— Вчера вечером, — сказал он, пряча пистолет под рубашку. «Вчера вечером я задумался. Два человека, которые пытались выяснить, что случилось с Arch Mix, погибли. Был Макс, а потом была девушка Рейнс. Я подумал, что, возможно, если бы у кого-то из них был пистолет, они бы просто не погибли. Поэтому я решил, что возьму с собой пистолет».

«И спрячь его под рубашки, чтобы ты мог быстро до него добраться».

«Может быть, я положу его сегодня вечером под подушку».

— Это тоже хорошее место.

— Ты думаешь, мне это не нужно, да?

— Не знаю, — сказал я, — может, ты и прав. Я думаю, что Макс и Салли, вероятно, погибли, потому что знали, что имел в виду Чад. Думаю, сейчас я тоже. Так что, возможно, мне стоит носить с собой пистолет.

— Ты говоришь, что знаешь, что это значит?

"Я так думаю."

"Что?"

«Когда Салли записала Чада, я не думаю, что у нее было время закончить. Я думаю, что на самом деле она хотела записать Чадди Джуго».

Я смотрел Мёрфина. Его глаза на мгновение сверкнули, а затем он улыбнулся одной из своих самых ужасных улыбок. Я почти видел, как его разум обрабатывает и сортирует детали, перемещая их, чтобы посмотреть, подойдут ли они. Судя по выражению его лица, он, казалось, решил, что они идеально подходят друг другу.

«Господи, — сказал он, все еще улыбаясь так широко и злобно, как я когда-либо видел его улыбку, — все это сочетается, не так ли?»

«Да, — сказал я, — все это сочетается».

Гриль-бар, в котором Фредди Кунц согласился встретиться с нами, назывался «Пернатое гнездо», и это было место, которое использовали в качестве тусовок те, у кого была причина тусоваться в мэрии. В два часа дня мне показалось, что я могу заметить троих дежурных полицейских, пару адвокатов, поручителя под залог, одного бледного мужчину, который выглядел достаточно похмельным, чтобы стать репортером, и пару довольно симпатичных молодых женщин, которые казалось, ждали, пока кто-нибудь купит им выпить. У меня было ощущение, что это может сделать почти каждый.

Это было тускло освещенное место с длинным баром. Напротив бара стоял ряд деревянных кабинок с высокими спинками. Остальное пространство занимали столы, накрытые традиционными красно-белыми клетчатыми скатертями. Официанты были пожилыми и угрюмыми, с морщинистыми суровыми лицами, которые, возможно, стали такими из-за того, что у них болели ноги. На них были длинные белые фартуки, почти доходящие до обуви.

Один из них вернулся в заднюю кабинку, которую мы с Мерфином выбрали, швырнул салфетку на наш стол и сказал: «У нас закончилось рагу из баранины».

«Это очень плохо», сказал Мёрфин. «Мы просто возьмем пару разливного пива».

«Ты мог бы сказать мне это, когда войдешь, и мне не пришлось бы идти сюда пешком».

«Может быть, тебе стоит подумать о покупке себе скейтборда».

«Хочешь послушать стихотворение?» - сказал старый официант.

— Не особенно.

— Это звучит так: два пива за двух чудаков, бас-гитара за деревенскую девчонку, и если это не рифмуется, можешь поцеловать меня в задницу. Остальное я не помню, но ощущение хорошее».

Он ушел, и Мёрфин сказал: «Это место не изменилось за пятнадцать лет. Они держат этих стариков и поощряют их оскорблять клиентов, потому что, кажется, всем это нравится».

«Атмосфера», - сказал я.

— Да, — сказал Мёрфин. «Атмосфера».

Я сидел спиной ко входу в бар и не мог видеть Фредди Кунца, когда он вошел. Но Мёрфин заметил его и помахал рукой, чтобы сообщить, где мы находимся.

Когда Кунц подошел к нашему стенду, он не садился ни секунды, а вместо этого продолжал стоять, глядя сначала на Мёрфина, затем на меня, а затем снова на Мёрфина. Ему не очень понравилось то, что он увидел.

«Ты толстеешь», — сказал он Мёрфину. — Хотя Лонгмайр здесь особо не изменился. Он по-прежнему похож на сутенера из Восточного Сент-Луиса, которому повезло. Его усы, как у членососа, тоже никому не помогают.

«Я тоже рад тебя видеть, Фредди», — сказал Мёрфин.

«Подвинься», — сказал Кунц. «Я не хочу сидеть рядом с Лонгмайром, потому что не хочу что-нибудь поймать».

— Твоя мать все еще занимается бордельным бизнесом, Фредди? Я сказал.

«Нет, она ушла после того, как поймала хлопок твоего старика».

Оскорбления произносились регулярно, и ответы на них были такими же, почти механически, без жара и злобы. Просто это было то, что Фредди Кунц давно решил, что это должна быть подходящая форма обращения для крепкого мужского общения. Если вы не могли ответить ему оскорблением за оскорбление, вы, вероятно, были анютиными глазками или еще хуже, хотя сомнительно, чтобы Фредди мог придумать что-нибудь хуже.

Кунц родился на ферме в Арканзасе почти пятьдесят лет назад, и в его внешности все еще было что-то пасторальное, даже после почти тридцати пяти лет, проведенных в Сент-Луисе. У него была большая голова, увенчанная копной седых волос, свисавших с голубых глаз малиновки, которые были такими же невинными, как вечерняя молитва, пока он не сузил их так, что они выглядели хитрыми, хитрыми и, возможно, даже злыми. У него был большой римский нос, широкий, тонкий, кислый рот и тяжелый, выступающий подбородок, из-за чего он выглядел упрямым, каким он и был. Он также был крупным мужчиной, ростом более шести футов, с толстыми, тяжелыми, волосатыми запястьями, которые торчали из рукавов его дорогого на вид серого костюма для отдыха.

Старый официант принес нам пиво и ворчал, когда Кунц заказал пиво себе. Кунц поворчал на него в ответ, но сделал это без всякого видимого удовольствия. Вместо этого он продолжал выглядывать из-за задней части кабинки в сторону бара. Когда ему принесли пиво, он сделал глоток, вытер рот тыльной стороной большой руки и повернулся, чтобы посмотреть на Мёрфина.

— Может, тебе лучше еще раз рассказать мне, что вы с Лонгмайром задумали?

Мёрфин рассказал ему, и когда он закончил, Кунц посмотрел на меня и сказал: «Почему они выбрали тебя?»

«Они думали, что я знаю Арча не хуже остальных».

Он подумал об этом, кивнул и сказал: «Вы не занимаетесь сельским хозяйством с 64-го года, не так ли?»

"Нет."

«Лонгмайр превратился в отчаянного менеджера предвыборной кампании», — сказал Мёрфин. — Я удивлен, что ты не знал.

«Ну, я не особо слежу за его карьерой, но если бы мне пришлось делать прогноз еще в 64-м, я бы сказал, что он окажется неплохим куриным вором. Или что-то вроде того."

Мёрфин отпил пива и сказал: «Как ты вообще позволил себя бросить?»

"Как?" — сказал Кунц. Казалось, он на мгновение задумался над этим вопросом и, чтобы помочь ему подумать, посмотрел на потолок. «Я считаю, что меня застали врасплох. После исчезновения Арча, я думаю, это произошло всего через пару дней, ну, мне позвонил Галлопс, который уже играл главного негра. Галлопс говорит, что присылает мне помощь из Вашингтона. Я говорю ему, что мне не нужна никакая помощь. Он говорит, что все равно их отправит. Ну, мы сейчас в середине переговоров по новому контракту. На этот раз мы не просим у города многого, просто кое-что здесь и там, и я уже вроде как все уладил с ребятами, если вы понимаете, о чем я.

«Мы знаем», — сказал Мёрфин.

«Ну, первое, что я знаю, эти шестеро парней, о которых я никогда раньше не слышал, вылетают из Вашингтона. Но они не приближаются ко мне. Итак, следующее, что я помню, это специальное заседание совета директоров Совета, и вот эти шесть парней сидят там, не у стола, знаете ли, а спиной к стене. Они все похожи друг на друга. Лет тридцать-тридцать три, гладкие на вид яшмы, в очень хороших костюмах и блестящих туфлях. И насколько я слышал, у каждого из них при себе достаточно денег, чтобы сжечь мокрого мула. Итак, они купили его. Я имею в виду голосование. Было предложение отказаться от моих услуг, оно было поддержано шестью голосами против пяти, и я уволился со своей чертовой работы всего за два месяца до того, как получу право на пенсию. Ну, я начинаю копаться и узнаю, что эти ребята выложили около двадцати тысяч долларов наличными, чтобы сфальсифицировать голосование в совете директоров. Я не могу этого доказать, но это то, что я слышу, и это складывается, потому что в следующий раз, когда я увижу старого Сэмми Нулана - вы помните старого Сэмми, у которого никогда не было горшка, в который можно было бы пописать, или окна, чтобы его выбросить - ну, Сэмми водит Pontiac GTO, и за всю свою жизнь он никогда не водил ничего лучше, чем подержанный Ford».

Кунц сделал еще один глоток пива. «Хорошо, я уволился с работы, но я все еще поддерживаю связь. Что ж, следующее, что вы знаете, Совет прекращает переговоры с городом. Бам! Просто так. Затем эти шесть парней, которых Галлопс присылает из Вашингтона, выдвигают новый набор предложений. Ну, один из парней из совета директоров, может быть, ты его помнишь, Тед Гринлиф?

Мёрфин кивнул, показывая, что он помнит Теда Гринлифа.

«Ну, Гринлиф существует уже давно, и он, взглянув на то, что придумали эти ребята, говорит им, что они чертовски сумасшедшие. Теперь Гринлиф - тот, кто вел борьбу за меня на заседании Совета, хотя это была не такая уж большая борьба, поэтому они даже не пытаются его откупить. Они даже не пытаются с ним спорить. Они просто вежливо улыбаются ему и позволяют ему высказать свое мнение, и по дороге домой в тот вечер его машину выезжает на обочину, и кто-то выбивает дерьмо из Теда Гринлифа, а на следующий день он уходит из совета директоров и вставляет его в письмо. Ему приходится излагать это письменно, потому что он в больнице с зашитыми челюстями. Вы поняли?

«Да, я так думаю», — сказал Мёрфин.

«Чего требуют новые требования?» Я сказал.

— Что ж, позвольте мне рассказать вам об этом. Это действительно что-то. Эти новые требования требуют целого ряда вещей, но ключевые моменты очень просты. Они требуют фиксированного повышения зарплаты на двадцать процентов для всех и четырехдневной недели. Ну, я имею в виду, что сидит с городом, как седло на свиноматке. Город просто смеется над ними. Но эти шестеро парней, которые уже взяли на себя переговоры, не смеются в ответ. Они просто улыбаются так круто, как вам заблагорассудится, и не сдвигаются с места ни на дюйм».

«А как насчет членства?» - сказал Мерфин.

Кунц пожал плечами. «Ну, вы знаете, что такое членство. Вы им говорите, что у них может быть выходной в пятницу или, может быть, в понедельник, а также в субботу и воскресенье плюс повышение зарплаты на двадцать процентов, и, черт возьми, они не откажутся».

— Да, но они из-за этого объявят забастовку? - сказал Мерфин.

«Раньше мы выпускали газету Совета раз в месяц, верно?»

Мёрфин кивнул. "Верно."

«Ну, теперь он выходит каждую неделю, и я имею в виду, что он классный. Там полно цифр и статистики, показывающих, как город может без труда оплатить все эти расходы. Вдобавок ко всему, каждый участник получил индивидуальное роботизированное письмо, в котором объясняется, сколько денег он заработает в течение следующих пяти лет, когда город выполнит его требования. Ну, черт, я имею в виду, что это похоже на целую пачку денег. Все, что ему нужно сделать, чтобы получить это, — это объявить забастовку, возможно, на месяц или два. И даже несмотря на то, что он потеряет в зарплате, он все равно выйдет далеко вперед, согласно фальшивым цифрам, которые выдумали эти шестеро шулеров.

Мёрфин покачал головой. «Город никогда на это не пойдет. Черт, вряд ли в стране найдется город, который не был бы почти нищим. Они ни за что не пойдут на четырехдневную неделю и двадцатипроцентную прибавку к зарплате.

«Вы не говорите мне ничего нового», — сказал Кунц. «Но в любом случае они к этому и пойдут. После того, как они бросили меня, они погрузились в ряды рядовых и придумали этого крикливого негра, которого они сделали исполнительным директором. Второе, что они сделали после того, как дали ему имя, — это проголосовали за новый «Кадиллак». Не маленький Кадиллак, а чертов большой Кадиллак. Ну, его фотография появится в газетах и на телевидении, и они отдадут ему мою зарплату и мой счет расходов, и, черт возьми, этот ниггер ничего для них не сделает.

Мёрфин отпил немного пива и внимательно посмотрел на Кунца. — Но ты ведь не просто сидел дома все это время, Фредди?

Кунц еще раз оглядел заднюю часть кабинки в сторону бара. Затем он повернулся назад, сгорбился вперед и понизил голос до хриплого доверительного шепота. «Ну, я разговаривал с некоторыми ребятами, и сегодня вечером у нас будет встреча».

"Где?"

«В чертовом зале Odd Fellows, представляешь? Десять лет назад я добился того, чтобы члены проголосовали за то, чтобы у нас была собственная штаб-квартира. Так что они дали мне добро, и я построил для нас чертовски прекрасное место. Два этажа, красивый большой конференц-зал, даже комната отдыха и много офисных помещений. В моем офисе даже был симпатичный маленький бар с раковиной. Что ж, позавчера я сказал им, что хочу воспользоваться залом для собраний профсоюза, а они лгали мне и говорили, что он весь забронирован. Так что мне нужно арендовать чертов зал «Одд Феллоуз» за пятьдесят долларов. Черт, я не против денег. Я заплатил больше, чтобы посмотреть, как трахаются две мухи. Это принцип дела».

— Когда встреча? Я сказал.

«Сегодня в восемь часов вечера. Некоторые из парней, у которых вместо мозгов нет дерьма, болтовни или грязи, будут там. Им тоже не нравятся все эти разговоры о забастовке. Черт, если бы дело дошло до забастовки, мы бы сначала обратились в обязательный арбитраж. Это то, что всегда говорил Арч, и я с ним согласен. Никто не знает, чем закончится забастовка. Насколько вы знаете, это может привести к краху профсоюза, и первое, что вы знаете, это подпишете контракт с желтой собакой, чтобы сохранить свою работу. Знаешь, подпиши что-нибудь, где ты согласишься выйти из профсоюза, если ты в нем, или не вступать в него, если нет».

— Ты думаешь, это возможно? Я сказал.

Кунц пожал плечами. — Кто, черт возьми, знает? он сказал. «Вы получаете длинную забастовку, и кто разозлится больше всего? Ну, чертовы избиратели, вот кто, и они уже кричат о том, что в городе и так слишком много людей получают зарплату. Что ж, если забастовка не позволит им вывозить мусор в течение двух месяцев, то в день выборов они наверняка проголосуют за кого-то, кто не будет играть в пирожки без профсоюза. И не думайте, что политики этого не знают».

— Ты разговаривал с кем-нибудь из них? - сказал Мерфин.

Кунц мрачно кивнул. «Да, я разговаривал с ними. Или они разговаривали со мной, хотя теперь, когда я остался без работы, они как бы тайком делают это. Они обеспокоены тем, что в случае забастовки партия потеряет Сент-Луис, а если она потеряет Сент-Луис, она потеряет весь штат. Ну, это заставило меня задуматься.

"О чем?" Я сказал.

«Я начал думать: «Почему Галлопс выбрал меня?» Я имею в виду, черт, я не единственная лягушка в пруду. Поэтому я делаю пару междугородних звонков. Как я уже сказал, мне больше нечего делать. Я звоню Джимми Хорсли в Филадельфию и Баку Маккриту в Бостон. Я думаю, может быть, у них найдется для меня место. Но черт возьми, они вот-вот позвонят мне, потому что с ними случилось то же самое, что и со мной. Их бросили, и они ищут работу. И они говорят мне, что бесполезно звонить Филу Леонарду в Нью-Йорк, или Сиду Гершману в Лос-Анджелес, или Джеку Чилдерсу в Чикаго, потому что их тоже бросили, как и меня, за исключением того, что Гэллопс прислал еще парней и потратил там чертовски больше денег, чтобы выполнить работу, чем здесь. Что ты об этом думаешь?

Мёрфин посмотрел на меня взглядом, полным чего-то, возможно, значительного, а затем снова посмотрел на Кунца. — А как насчет Детройта? он сказал.

«То же самое», — сказал Кунц. — Балтимор и Кливленд тоже.

«Милуоки?» Я сказал.

"То же самое. А еще Миннеаполис и Сент-Пол.

«Во всех этих местах говорят о забастовке?» — спросил Мёрфин.

«Это все, что они говорят».

— Ну, — сказал Мёрфин, — разве это не чертовски интересно?

— Но не так ли? - сказал Кунц.

— Ты знаешь, что ты только что назвал, не так ли? Я сказал.

«Конечно, знаю», — сказал Кунц. «Я только что назвал десять или двенадцать крупнейших проклятых городов страны».

OceanofPDF.com

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

М УРФИН РАЗГОВОРИЛ ПО ТЕЛЕФОНУ почти два часа, прежде чем наконец повесил трубку, повернулся ко мне и протянул пустой стакан. Я взял его, налил в него немного бурбона, а затем наполнил водой из-под крана в ванной. Когда я вернулся, Мёрфин оторвался от своих записей, потянулся за напитком и с благодарностью сделал глоток.

«Все подтверждается», — сказал он.

— Я знаю, — сказал я. "Я слушал."

«Я думаю, нам не помешало бы еще несколько подробностей. Мы пойдем на эту встречу сегодня вечером, а завтра, думаю, мне придется отправиться в долгий путь обратно».

"Чикаго?"

«Чикаго, Филадельфия, Нью-Йорк и, возможно, Балтимор. Я приземлюсь в Дружбе и возьму напрокат машину. Еще несколько подробностей не повредят. Некоторое время он изучал свои записи. «Почему никто не собрал все это раньше?»

— Вы имеете в виду бумаги?

«Да, газеты или, может быть, телевидение».

«Ну, во-первых, этого никогда раньше не случалось, поэтому никто этого не ожидает, а во-вторых, им некому напомнить о Чадди Джуго».

Мёрфин кивнул. «Все это восходит к Хандермарку, не так ли?»

«Ему и ЦРУ».

«Они привезли тебя, не так ли, еще в 64-м?»

«За исключением того, что я не знал этого в то время. Они хотели добиться переизбрания Хундермарка, потому что, если бы он этого не сделал, они потеряли бы связь с Интернационалом общественных работников. И они были правы».

«От этого сильно воняло, не так ли?» - сказал Мерфин. «Все о том, как ЦРУ оплачивало счета за PWI. Это был любимый проект Хандермарка. Он совершил несколько хороших поездок – в Лондон, Гонконг, Токио – повсюду. Я думал, что это одна большая зануда».

— Это было не после того, как Микс узнал об этом, — сказал я.

«Да, сначала он уволил тебя, потом раскритиковал PWI, а потом уволил меня».

«Я бы уже уволился».

— Конечно, — сказал Мёрфин. «Кого они туда послали, парня из Техаса?»

Я кивнул. «Джо Докинз. Из Килгора.

«Он казался чертовски хорошим парнем. Интересно, что с ним случилось».

— Ты имеешь в виду после того, как он бросил Чадди Джуго?

"Ага."

«Последнее, что я слышал, он делал добрые дела для ЦРУ во Вьетнаме».

«Чертовски хороший парень», — сказал Мёрфин. — Ты когда-нибудь говорил с ним об этом? Я имею в виду Чадди Джуго.

"Один раз. Он немного напился и пришел ко мне. Это было, когда я еще жил в каретном сарае в Массачусетсе».

«Мне всегда нравилось это место».

«Ну, мы говорили об этом только один раз. Я думаю, что Докинз пытался это оправдать. Чадди Джуго, конечно, был чем-то вроде марксиста, который в 1962 году был избран президентом бывшей британской колонии на восточном побережье Южной Америки».

«Это не очень понравилось ЦРУ», — сказал Мёрфин.

«Чадди был не просто марксистом, он тоже был из Чикаго, но каким-то образом оказался там, занялся политикой и получил гражданство. И сразу после обретения независимости в 1962 году он добился избрания президентом на двухлетний срок».

— Да, но британцам это не понравилось.

«По словам Докинза, им это совсем не понравилось. Они не могли смириться с тем, что каким-то чикагским марксистом стал президентом их бывшей колонии, поэтому они объединились с ЦРУ, чтобы посмотреть, нет ли какого-нибудь способа сбросить Юго на выборах 1964 года. Что ж, у ЦРУ просто был канал связи с Интернационалом общественных работников. Тогда это было связано со многими вещами: Национальной студенческой ассоциацией, парой журналов и, кажется, даже книжным издательством».

— Плюс Гильдия газет, — сказал Мёрфин.

"Ты прав. Я забыл. Ну, в любом случае, ЦРУ все прояснило с АФТ-КПП и отправило старого доброго Джо Докинза и бог знает сколько денег в Южную Америку, чтобы посмотреть, что он может сделать, чтобы избавиться от Чадди Джуго.

«И Докинз отменил забастовку», — сказал Мёрфин. «Я помню, это было долго, но не помню, насколько долго».

«Два месяца», — сказал я. «Это было за два месяца до выборов. Докинз использовал свой горшок, полный денег ЦРУ, и свои связи с Интернационалом общественных работников, и каким-то образом они ударили по всему — автобусам, железной дороге, докам, пожарным, полиции, больницам и всей проклятой правительственной бюрократии — даже или так мне сказал Докинз, сборщики ночной почвы. И самое главное, Докинзу удалось возложить вину за удар на Чадди Джуго и приклеить к нему. И это было едва ли не последнее, что кто-либо слышал о Чадди».

"Что с ним произошло?" - сказал Мерфин.

«Его выпороли».

«Я имею в виду после выборов».

"Я не уверен."

"Ты что-то знаешь?" - сказал Мерфин.

"Что?"

«У Макса, вероятно, было не больше дел, чем у нас».

— И посмотри, что с ним случилось, — сказал я. «Все, что Максу, вероятно, нужно было, чтобы его возбудить, — это упоминание имени Чадди Джуго, и он получил его от Салли Рейнс, а она получила его от моей сестры. После этого он, должно быть, так же, как и вы, сделал несколько телефонных звонков и выяснил, почему исчез Arch Mix. Единственная проблема Макса заключалась в том, что он, вероятно, пытался нажиться на том, что узнал».

"Как?"

«Я не знаю, — сказал я, — но он сказал Дороти, что у него есть большой проект, который может стоить двести тысяч».

«Это было бы слишком дорого для Макса», — сказал Мёрфин.

"Это то, о чем я думал. Но, очевидно, тот, у кого он пытался получить деньги, решил, что он того не стоит, или не доверял ему, поэтому его убили. Думаю, они убили Салли Рейнс примерно по той же причине. Должно быть, она знала то же, что знал Макс. Не знаю, пыталась она на этом нажиться или нет, но это не имеет большого значения. В любом случае она все равно мертва.

Мёрфин сделал ещё один глоток. «Я думаю, что Arch Mix выглядит примерно так», — сказал он. «Я полагаю, что Арч каким-то образом узнал обо всей сделке, и им пришлось его убрать, верно?»

"Вероятно. Я знаю, что он никогда бы на это не согласился».

— Нет, — сказал Мёрфин, — он бы не стал. Он помолчал какое-то время, а затем на его лице появилась одна из его грязных улыбок. «Господи, это же мило, не так ли? Вы заставляете профсоюз бастовать государственных служащих в десяти или двенадцати крупнейших городах страны всего за два месяца до выборов. И кто от этого выиграет?»

«Не демократы», — сказал я.

— Чертовски маловероятно. Если они не поддерживают большие города, то они не поддерживают большие штаты, а если они не поддерживают Нью-Йорк, Иллинойс, Калифорнию, Пенсильванию и хотя бы пару других, они чертовски мертвы. второго ноября, да?»

"Ага."

Мёрфин покачал головой из стороны в сторону в явном восхищении. — Конечно, дорогая, не так ли? Внезапно что-то его как будто обеспокоило, потому что уголки его рта опустились вниз, а лоб наморщился. «Чего я не могу понять, так это того, кто, черт возьми, этим управляет? Это не Галоп сам по себе. Он не мог собрать что-то подобное. Не Warner B-for-Baxter Gallops».

«Нет, — сказал я, — он, вероятно, не мог».

«И это точно не может быть снова чертово ЦРУ».

Я покачал головой. — Нет, даже для них это было бы слишком дорого, особенно сейчас.

«И республиканцы не хотели бы рисковать чем-то подобным, не сейчас, когда над ними все еще нависает Уотергейт».

«Я не думаю, что они сделали бы это, даже если бы знали, как это сделать, хотя, если это сработает, они будут основными бенефициарами».

— У тебя есть идеи? - сказал Мерфин.

— Нет, но думаю, что знаю кого-нибудь, кто мог бы.

"ВОЗ?"

«Мой дядя Слик».

— При чем здесь он?

«Я не уверен, что он имеет к этому какое-то отношение, но у него могут быть некоторые интересные идеи. Тем более, что бросить Чадди Джуго изначально было его идеей».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ОРДЕН « Одфеллоуз-Холл» находился примерно в шести кварталах от гриль-бара «Пернатое гнездо», в не особенно фешенебельном районе центра Сент-Луиса.

Это было двухэтажное кирпичное здание с плоским фасадом. Внизу находился бар и зона для карточных игр, а наверху находился главный зал, который был достаточно большим, чтобы вместить около 500 человек, если бы все стулья были подняты, чего на самом деле не было. Перед трибуной оратора в пять-шесть рядов было расставлено всего пятьдесят-шестьдесят складных стульев. Подиум стоял на длинном столе.

К тому времени, когда мы с Мерфином прибыли и заняли места в задней части, в комнате находилось двадцать или двадцать пять членов профсоюза, примерно три четверти из которых были мужчины. Фредди Кунц, все еще в своем сером костюме, стоял за трибуной и серьезно беседовал с небольшой группой участников. Было много энергичных кивок и покачиваний голов, а когда Фредди Кунц хотел высказать какую-то мысль, он любил двумя пальцами вонзить ее прямо в грудь своего слушателя.

Большинство участников зашли в бар внизу и купили бутылки пива, из которого попили, ожидая начала встречи. Когда Мёрфин увидел пиво, он спросил, хочу ли я его. Я сказал ему «да», и он спустился вниз и вернулся с парой бутылок «Фальстафа».

Мы пили пиво и смотрели, как участники входят в собрание, когда в дверь вошла женщина. Мёрфин толкнул меня локтем под ребра. «Помнишь ее?» он сказал.

«Иисус», — сказал я. «Она изменилась».

«Она просто старше».

— Она чертовски уверена.

Женщине, должно быть, было сорок шесть лет, и она выглядела соответствующе, но когда я впервые встретил ее, дюжину лет назад, ей было тридцать четыре, а выглядела она на двадцать пять. Или, может быть, двадцать восемь. Ее звали Хейзи Харрисон, и в 1964 году ее голос на предстоящем съезде считался достойным специальной поездки в Сент-Луис. Я был тем, кто должен был совершить это путешествие.

Она была блондинкой тогда, и сейчас она была блондинкой, но это было почти все, что осталось прежним. В 1964 году она была стройной и гибкой, но теперь она была пухлой, если не толстой, и ее когда-то красивое лицо обвисло на щеках и сморщилось вокруг глаз.

Она стояла в дверях холла, и напиток, который она держала в руке, был почти настолько темным, что напоминал ледяной чай, хотя я был почти уверен, что это был не чай, а почти чистый бурбон. Я вспомнил, что она любила бурбон. Она стояла в дверном проеме и оглядывала комнату, словно ища, с кем бы сесть рядом. Ее взгляд пробежался по нам с Мёрфином, остановился и попятился назад. Она достала из сумочки очки, надела их и снова посмотрела на нас. Она улыбнулась, положила очки обратно в сумочку и направилась к нам.

— Она тебя видела, — сказал Мёрфин уголком рта.

— Настоящие воспоминания у нее именно о тебе, — сказал я.

Когда она подошла к нам, она сказала: «Ну, ну, ну, ну и еще. Если бы не Харви Лонгмайр и Уорди Мерфин».

К тому времени мы с Мёрфином уже встали, и я спросил: «Как дела, Хейзи?» Мёрфин солгал и сказал: «Ты выглядишь великолепно».

«Я выгляжу дерьмово», — сказала она. «Я думал, что вы, ребята, умерли, но, судя по всему, это не так, хотя, учитывая, что Уорд здесь, это было бы трудно сказать, потому что он был не таким уж и придурком, насколько я помню, по крайней мере, не таким, как вы. Харви.

— Ты не изменилась, Хейзи, — сказал я.

"Почему я должен?"

"Нет причин."

Она склонила голову набок и окинула меня оценивающим взглядом. «Ты выглядишь немного старше, Харви, но это все, кроме усов. Я думаю, это довольно мило».

"Спасибо."

— Щекотно, знаешь где?

«Моя жена говорит, что это не так».

— Ты женат, да?

"Это верно."

«Знаешь, сколько раз я был женат?»

— По последним подсчетам, их было два.

«Сейчас пять, и я мог бы сделать это шесть. Ко мне в очередь попал один старик, который считает, что у меня потрясающая голова».

— Я уверен, что да, — сказал я.

Она хихикнула. "Ты должен знать." Она посмотрела на Мёрфина. — Ты тоже, детка.

«Лучший в Сент-Луисе», — сказал Мёрфин.

Она серьезно кивнула, и я увидел, что она не просто немного пьяна. «Вот кем я был, не так ли? Лучший трах в Сент-Луисе. Ребята приезжали со всех концов — из Чикаго, Денвера, Омахи, со всего мира — просто чтобы узнать, правда ли это, и каждый из них говорил мне, что это так». Она посмотрела на меня и улыбнулась, и я увидел, что в ее улыбке было гораздо больше золота, чем было раньше.

«Помнишь тот раз, когда ты прилетел из Вашингтона, чтобы уговорить меня расстаться с Фредди и Arch Mix и поехать с Хандермарком на съезд?»

— Я помню, — сказал я.

«Это был 1964 год, да?»

"Верно."

«Мы не спали всю ночь, не так ли?»

"Всю ночь."

«На следующее утро мы позвонили Мёрфину сюда и подняли его с постели в Вашингтоне».

«Моей жене это понравилось», — сказал Мёрфин. «Ей это очень понравилось».

«Тогда на съезде, — сказала она Мёрфину, — ты взял на себя ответственность следить за тем, чтобы я оставалась в очереди».

«Это было чистое удовольствие», — сказал Мёрфин.

— И я тоже это сделала, не так ли, — сказала она. «Я говорил тебе, что выберу «Хандермарка», и так и сделал, потому что всегда делаю то, что говорю. Я никогда не отказываюсь от своего слова. Никогда."

— Ты на высоте, Хейзи, — сказал Мёрфин.

«Ребята, вы вернулись в профсоюз?» — сказала она и слегка покачнулась.

— Не совсем, — сказал я.

«Они говорят о забастовке. Я не хочу никакой чертовой забастовки. Забастовки — это тупо».

«Я не могу с вами полностью согласиться», — сказал Мёрфин.

— Я работаю в налоговой инспекции двадцать три года, и у нас еще не было ни одной чертовой забастовки. Но все, о чем вы сейчас слышите, — это забастовка».

«Может быть, у них его не будет», — сказал я, просто чтобы что-то сказать.

«Ну, я точно не хочу этого. Все, что я хочу, это немного развлечься». Она подмигнула мне, а затем Мёрфину. «Как насчет того, чтобы позже, после встречи, вы, ребята, будете заняты?»

— Нам нужно успеть на самолет, Хейзи, — сказал я.

"Это очень плохо. Но если ты изменишь свои планы, дай мне знать. У меня есть подруга, которая очень аккуратная.

«Мы сообщим вам», — сказал Мёрфин.

— Что ж, думаю, мне лучше пойти и найти место.

— Приятно видеть тебя, Хейзи, — сказал я.

«Да», сказала она с ноткой удивления, «это было довольно мило, не так ли?»

Фредди Кунц любил произносить речи, вероятно, потому, что у него это очень хорошо получалось. Тот, который он обратился к сорока или сорока пяти членам Профсоюза государственных служащих, был полон мрачных предупреждений о том, как неоправданная забастовка повлияет на их экономическое будущее. Это звучало мрачно.

— Позвольте мне кое-что вам сказать, — сказал он своим речью, похожим на мягкий рев. «Я не против забастовки государственных служащих. Я прошел столько же пикетов, сколько любой мужчина или женщина в этой комнате. Отряды головорезов пробили мне голову, и я подумал, что оно того стоило, потому что это помогло построить профсоюз. Но забастовка, о которой они сейчас говорят, не укрепит ваш профсоюз, она его разрушит».

«Скажи им, Фредди!» Это был женский голос, невнятный, но громкий, и мне не нужно было смотреть, чтобы понять, что он принадлежит Хейзи Харрисон. На каждом профсоюзном собрании обычно присутствует хотя бы один пьяный, и этот случай не стал исключением.

«Город в гнилом состоянии, — продолжал Фредди Кунц, игнорируя Хейзи, — и он стал таким потому, что политики, которые им управляют, — тупые менеджеры. Вы это знаете, и я это знаю, и единственные люди, которые не знают, насколько на самом деле глупы эти парни, — это люди, которые за них голосуют. Что ж, позвольте мне сказать вам кое-что: некоторые из этих политиков не настолько глупы, чтобы не приветствовать забастовку с распростертыми объятиями. Хотите знать, почему? Я скажу вам, почему. Потому что тогда у них появится мальчик для битья, на которого можно будет свалить все проблемы города, и этим мальчиком для битья будете вы, члены Двадцать первого совета Союза государственных служащих, АФТ-КПП».

Это вызвало шквал аплодисментов и еще один резкий призыв Хейзи: «Говори, как есть, Фредди!»

И Кунц так и сделал, или, по крайней мере, сказал так, как он думал. Он предупредил, что забастовка приведет к такой реакции избирателей на избирательных участках, которая может отбросить организационные усилия профсоюза на тридцать лет назад. Он говорил об увеличении рабочей нагрузки из-за увольнений по причине истощения и увольнений. Он посоветовал членам профсоюза, что коллективные переговоры — лучший выбор, и если процесс переговоров не удастся, им следует потребовать обязательного арбитража вместо забастовки.

«Позвольте мне рассказать вам кое-что об этом принудительном арбитраже», — сказал он. «Если у нас возникнет спор с городом, город будет так же напуган тем, что может выйти из принудительного арбитража, как и мы. Черт, они не знают, какая сделка из этого может выйти. Возможно, им пришлось бы заплатить больше, чем если бы они сели с нами и заключили контракт. И этот страх перед неизвестным — это то, на что нам следует рассчитывать. Потому что это вернет город за стол переговоров и заставит их прийти к соглашению, с которым мы оба сможем жить.

«Теперь, если этого не произойдет и мы объявим забастовку, о которой они говорят, то у многих из вас, здесь, в этой комнате, не будет работы, к которой можно было бы вернуться, когда забастовка закончится. А тем, у кого есть работа, к которой можно вернуться, можно дать подписать небольшой листок бумаги. И ты хочешь знать, что это будет за маленький кусочек бумаги? Ну, я вам скажу. Этот маленький клочок бумаги будет контрактом желтой собаки, и это положит конец вашему союзу, потому что город возьмет вас за яйца».

Кунц как раз собирался произнести речь, когда вошли шестеро мужчин. Они выглядели хладнокровно, твердо и уверенно. Они также были молоды, в основном около двадцати или чуть старше тридцати лет, и были чем-то похожи друг на друга, вероятно, из-за темных костюмов, которые они носили.

Они вошли тихо и разбрелись по аудитории. Кунц продолжал свою речь, пока один из них не крикнул: «Эй, Фредди, я думаю, ты полон дерьма».

Кунц прервал свою речь и уставился на человека, сидевшего в третьем ряду. Это был не первый раз, когда Фредди Кунца подвергали критике.

— Ну, может, тебе стоит знать, приятель, потому что у тебя такой звук, будто у тебя набит этим рот.

«Эй, Фредди, — крикнул другой из них, — это правда, что ты и мэр все еще спите вместе?»

Фредди перевел взгляд на своего нового следователя. — Если бы я увлекался мальчиками, Ролло, я бы выбрал парня с такой милой маленькой задницей, как у тебя.

«Почему бы тебе не заткнуться и не позволить Фредди говорить?» Это исходило от Хейзи Харрисон, которая теперь стояла на ногах, слегка покачиваясь и злобно глядя на одного из критиков, севшего рядом с ней. Хеклер ногой перевернул пустой стул. Стул упал перед Хейзи. Она споткнулась об него, потеряла равновесие и рухнула на пол. Падение было ужасным, и по толпе прошел ропот. Один мужчина сказал: «Почему бы вам, ребята, не прекратить это?» но он сказал это слабо.

Тогда хулиганы начали опрокидывать пустые стулья. Наконец, один из членов профсоюза, стройный молодой чернокожий, встал и подошел к хулигану, который, судя по всему, был зачинщиком. Черный сказал: «Послушайте, все, что мы пытаемся сделать, это провести приятную, мирную встречу. Если ты хочешь остаться, ты должен вести себя хорошо».

Главарь был ростом около шести футов, с холодными влажными голубыми глазами и коротко подстриженными светлыми волосами, пытавшимися завиться в локоны. Он выглядел крепким и мускулистым. Он улыбнулся черному, и даже с того места, где я сидел, я мог видеть, что его зубы были белыми, блестящими и ровными. Блондин что-то сказал черному, но я не услышал, что именно. Что бы это ни было, чёрный замахнулся на него, но удар чёрного не достиг цели, потому что блондин легко увернулся. Затем блондин снова улыбнулся и сильно ударил черного в живот. Он ударил его дважды. Черный издал свист, а затем упал на колени, согнувшись пополам и схватившись за живот.

Блондин оглядел комнату и сказал: «Ребята, я думаю, что эта встреча почти закончилась, не так ли?»

Мёрфин повернулся и посмотрел на меня. Я увидел вопрос в его глазах и кивнул. Мёрфин встал и подошел к блондину с холодными голубыми глазами, который теперь подталкивал согбенного чернокожего ногой. Правая рука Мёрфина покоилась в заднем кармане.

— Простите, сэр, — сказал Мёрфин, — но я думаю, что этим людям хотелось бы продолжить встречу.

— Кто тебя спросил? - сказал блондин.

«Ну, я думаю, я хочу сказать, что вам, ребята, пора уйти». Сказав это, Мёрфин слегка улыбнулся. Я встал и направился к Мерфину с пустой бутылкой «Фальстафа» в правой руке.

Блондин внимательно осмотрел Мёрфина с ног до головы. Пятеро других критиков быстро прошли через комнату и образовали полукруг позади блондина. Я взглянул на Фредди Кунца, который все еще стоял за трибуной. Фредди слегка, почти незаметно кивнул мне.

— Думаешь, нам пора уйти, да? — сказал блондин Мерфину.

— Да, сэр, я думаю, вам следует, — сказал Мёрфин и снова улыбнулся своей вежливой улыбкой.

— Ну, вот что я думаю, — сказал блондин и нанес сильный удар левой в горло Мёрфина. Мёрфин сделал небольшой, почти крошечный танцевальный шаг, немного пригнулся, и левая рука пролетела мимо его правого уха. Блондин успел выглядеть немного озадаченным, прежде чем правая рука Мёрфина вылезла из заднего кармана. В руке был плетеный кожаный блэкджек. Мёрфин ударил блэкджеком по левому плечу блондина. Блондин взвыл и схватился за руку.

Пятеро других критиков начали двигаться к Мёрфину, который стоял, полуприсев, размахивая блэкджеком взад и вперед правой рукой, а левой подзывая критиков. Я разбил бутылку «Фальстафа» о спинку складного металлического стула. Она разбилась, оставив мне верхнюю половину бутылки и красиво зазубренное стекло. Очень злобное оружие. Я подошел к Мёрфину и позволил критикам взглянуть на острые блестящие края зазубренного стекла.

«Вы двое», — обратился блондин к паре критиков. «Убери парня с блэкджеком». Блондин все еще сжимал свою левую руку. «Вы, ребята, уберите того, что с бутылкой».

Они начали приближаться к нам осторожно, но уверенно, как будто раньше часто делали подобные вещи. Наверное, так и было. Они внезапно остановились, услышав звук удара еще одной бутылки о металлический стул. Рядом со мной появился Фредди Кунц с разбитой пивной бутылкой в большой правой руке.

«Да ладно вам, хуесосы», — сказал Фредди.

Пятеро критиков на мгновение колебались, пока блондин не сказал: «Их только трое».

Краем глаза я увидел, как крупный, коренастый мужчина лет сорока с небольшим поднялся со стула, подтянул штаны на животе и подошел к Мёрфину. — Нас теперь четверо, — сказал здоровяк.

Другой мужчина, хрупкий на вид, седой в очках, встал, достал футляр для очков, осторожно положил в него очки, а затем занял позицию рядом с большим человеком с брюхом. Хрупкий на вид мужчина ничего не сказал.

После этого к нам встал еще один человек, затем еще один, а потом еще семь или восемь, пока мы не превзошли численностью хулиганов более чем в два раза.

— Как я и говорил, — обратился Мёрфин к блондину, — эти люди хотели бы продолжить встречу, так что, думаю, тебе лучше убраться отсюда.

Блондин ничего не сказал. Вместо этого он холодно посмотрел на членов профсоюза, которые почти образовали полукруг вокруг него и пятерых его двойников. Блондин, все еще сжимая левую руку, кивнул головой в сторону двери. Пятеро других критиков начали пятиться к нему, не сводя глаз с членов профсоюза, пока они не прошли половину комнаты. Блондин пошел с ними. Затем он остановился и посмотрел на Мёрфина, а затем на меня. «Думаю, я запомню вас, ребята», — сказал он.

— Я думаю, ты тоже, — сказал Мёрфин.

Блондин задумчиво кивнул, затем повернулся и последовал за остальными пятью из комнаты.

Мёрфин, Фредди Кунц и я выпили последний напиток в гриль-баре The Feathed Nest. Кунц не пытался возобновить встречу. Вместо этого он позволил участникам стоять вокруг и рассказывать друг другу, что они видели и какими героями они были. После того, как им это окончательно надоело, они пошли домой.

Кунц теперь сидел с нами в кабинке, угрюмо глядя в свой стакан с водкой и тоником. — Это дало им небольшой импульс, — сказал он наконец, глядя на меня и Мёрфина, — но это не продлится долго. Они придут домой и начнут думать об этом и задаваться вопросом, что может случиться в следующий раз, если они настолько дураки, чтобы вот так высовываться. Или они начнут задаваться вопросом, что может случиться, если парочка этих парней поймает их где-нибудь одни. Он покачал головой. «Ну, по крайней мере, вы, ребята, увидели сами».

— Угу, — сказал Мёрфин. "Мы видели."

— Что думаешь?

Мёрфин пожал плечами. «Таких парней больше шести не нужно, особенно если у них много денег».

«Они это поняли», — сказал Кунц.

«Я думаю, что ты, вероятно, устроишь забастовку, если этого хотят эти шестеро парней».

«Это чертовски точно, чего они хотят», — сказал Кунц. Он посмотрел на Мёрфина и на меня, а затем снова опустил глаза на свой напиток. «Вы, ребята, не могли видеть дорогу, чтобы оставаться здесь, не так ли?» Он сказал это без надежды, как будто знал, каким будет наш ответ.

«Я не понимаю, как мы могли бы это сделать, а ты, Харви?» - сказал Мерфин.

"Нет я сказала. «Это просто невозможно».

«Я не думал, что так будет», — сказал Кунц. Его лицо исказилось, казалось, от боли, а рот слегка пошевелился, как будто он хотел сказать что-то, что могло бы причинить ему боль. Наконец, он вытащил это. «Я хочу, чтобы ты знал, что я ценю то, что вы, ребята, сделали сегодня вечером. Я очень вам обязан.

«Забудь об этом, Фредди», — сказал Мёрфин. «Черт, мне и Харви это понравилось. Это было почти как в старые добрые времена, не так ли, Харви?

— Почти, — сказал я.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

я прилетел обратно в Даллес и позвонил Рут из телефона-автомата. После того, как мы спросили друг друга, как дела, она сказала: «Все скучали по тебе».

«Меня не было всего один день».

— Мы все еще скучали по тебе.

"ВОЗ?"

«Я, например, и все собаки и кошки, особенно Честный Туан, который был безутешным».

«Он выздоровеет».

«А еще есть козы. Им не хватает вашего твердого, но нежного прикосновения. Я тоже."

— Мы что-нибудь с этим сделаем, когда я вернусь домой. Как Одри?

«Я думаю, лучше. Она не кажется такой уж угрюмой. Она кажется более задумчивой.

«Она, вероятно, курит новую марку наркотика».

«Нет, я так не думаю. Я думаю, она решает многие проблемы».

— Ты имеешь в виду Арч Микс?

— О нем и о Салли Рейнс. И сама тоже. Она сказала пару вещей, которые заставили меня поверить, что она, возможно, находится на грани открытия, что Одри не так плоха, как Одри думала».

— Самопринятие, да?

«Не стучите».

"Я не. Еще десять лет, и, возможно, у меня будет немного денег.

«У вас много. Если бы у тебя было больше, ты был бы высокомерным.

«Вместо того, какой я есть, верно? Знаете, гениальный, заботливый и с ним легко ладить.

"Точно."

«Я звучу идеально».

«Вы, — сказала она, — и к тому же популярны. Сегодня утром у вас было несколько телефонных звонков. Точнее, три.

"Кто из?"

«Сенатор Корсинг позвонил еще раз. Сам. Он сказал, что для тебя было очень важно позвонить ему.

"Все в порядке."

— Потом позвонил Слик.

"Хорошо."

«И мистер Вулло. Вернее, его секретарь. Он очень хочет, чтобы вы ему позвонили. Вам нужны цифры?

«Я думаю, что у меня есть все. Возможно, мне придется навестить одного или двух из них, поэтому я не уверен, когда смогу вернуться домой».

«Сделай это скорее», — сказала она.

Поговорив с Рут, я позвонил Слику, но его не оказалось дома. Его автоответчик сообщил, что он вернется к полудню. Я позвонил в офис сенатора, и сладкоголосая Дженни соединила меня с ним.

— Ты вернулся, — сказал Корсинг, когда он подошел к телефону. "Хороший. Он хочет тебя увидеть.

"Кто он?" Я сказал.

«Я все время забываю, Харви, что ты больше не вовлечен в великую политику».

"Не совсем."

— Ну, он все еще хочет тебя видеть. Знаешь, наш знаменосец. Человек, который. Наш следующий президент».

«О, — сказал я, — он».

"Ага. Ему."

«Почему он хочет меня видеть?»

«Из глубинки доносились какие-то грохоты. О чем мы говорили на днях. Он позвонил мне по этому поводу, и я сказал, что вы изучаете это дело в Сент-Луисе и, возможно, вы захотите рассказать ему о том, что вы узнали. Ты?"

"Бесплатно?"

«Харви».

"Что?"

«Незачем мне напоминать вам, не так ли, что сейчас самое время всем добрым людям прийти на помощь партии?»

«В этом нет необходимости, но это не значит, что я должен голосовать за него, не так ли?»

«Вы еще голосуете? Я не думал, что ты до сих пор делаешь что-то подобное.

«Я голосую против. Я дважды голосовал против Никсона. Не думаю, что я голосовал за кого-либо с тех пор, как голосовал за себя двадцать лет назад в Новом Орлеане. Я тоже выиграл».

"Ты сказал мне. Ну, ты его просветишь?

«Это будут плохие новости».

— Тогда это не будет отличаться от того, к чему он привык.

«Хорошо», — сказал я. "Когда?"

"Сразу?"

"Все в порядке. Где?"

— Почему бы тебе не приехать сюда и не забрать меня. У него есть позаимствованное убежище в Кливленд-парке, о котором, по его мнению, никто не знает. Они бы тоже этого не сделали, если бы не толпа сотрудников Секретной службы и представителей прессы, которым приходится его преследовать.

Я посмотрел на часы. «Я нахожусь в Даллесе. Я могу забрать тебя на улице через час.

"Отлично. Я позвоню ему и скажу, что мы будем там через полтора часа.

После того, как Корсинг повесил трубку, я позвонил в офис Роджера Вулло и поговорил с его секретарем, который сказал, что Вулло отсутствовал, но оставил сообщение. Сообщение заключалось в том, что мне необходимо встретиться с ним в офисе в два часа.

— Он сказал «императивно»? Я сказал.

"Да сэр. Он весьма откровенно высказался по поводу этой формулировки», — сказал секретарь Вулло.

— Скажи ему, что я буду там в два тридцать.

Корсинг ждал меня на ступеньках сенатского здания Дирксена, но мне пришлось четыре раза посигналить и даже немного помахать рукой, прежде чем он смог заставить себя поверить, что ему придется ехать на пикапе.

Когда он забрался в машину, я спросил: «Чего ты ожидал, Бентли?»

«Нет, может быть, просто что-нибудь с задним сиденьем». Он оглядел кабину пикапа и сказал: «Где твоя оружейная стойка? Я не думал, что кто-то из вас, кричащих и кричащих на Запад, ей-богу, бегунов по хребту типа Вирджиния застанут мертвыми в своих пикапах без оружейной стойки.

«Я живу в Вирджинии, а не в Западной Вирджинии. Мы там более спокойные. И более культурный.

«С чего я взял, что ваша ферма находится в Западной Вирджинии?»

«Наверное, из-за моих хитрых деревенских обычаев».

«Возможно», — сказал сенатор. «Ну, ты видел Фредди Кунца?»

"Я видел его."

— Как он себя чувствовал?

"Обозленный. Озлобленный. Унылый. И, возможно, немного озадачен судьбой. Ему оставалось всего несколько месяцев до пенсии, когда его бросили».

— Ну, может быть, я смогу найти ему что-нибудь.

«Я не думаю, что он на что-то согласится. Он хочет вернуть свою старую работу».

— Как думаешь, у него есть шанс?

Я покачал головой. «Это не так выглядит».

Укрытие, которое нашел для себя человек, который хотел стать президентом, представляло собой большой, уродливый, слегка нормандский дом позади отеля «Шорхэм», прямо через дорогу от парка Рок-Крик на Крик-Драйв. Корсинг показал документы, подтверждающие, что он был сенатором США, одному из сотрудников Секретной службы, который слонялся снаружи и который, недоверчиво взглянув на пикап, направил нас к месту, где мы могли припарковаться.

Нам пришлось пробираться мимо группы журналистов или, я полагаю, людей, поскольку среди них была пара женщин с холодными глазами. Все они знали сенатора, а некоторые знали меня, и было легче остановиться и солгать им, чем отмахнуться от них.

Трое репортеров телеканалов воткнули микрофоны в лицо Корсинга. Он остановился, и остальные журналисты собрались вокруг на случай, если он скажет что-нибудь, о чем они смогут записать или написать.

Репортер ABC первым сказал: «Сенатор, некоторые люди говорят, что эта кампания терпит неудачу. У вас репутация одного из самых проницательных политиков страны. Вы здесь, чтобы помочь вернуть кампанию в нужное русло?»

Корсинг ухмыльнулся и откинул назад свою всклокоченную копну седых волос. Это был знакомый жест, почти его фирменный знак. Он перестал ухмыляться и попытался выглядеть серьезным и, возможно, похожим на государственного деятеля, но в его глазах было слишком много огонька, чтобы добиться этого.

«Прежде всего, я хотел бы заявить здесь и сейчас, что я решительно выступаю против смешанных метафор. Если бы эта кампания потерпела крах, а это, конечно, не так, можно было бы взять на себя насосы или выбросить буксирный трос, но наверняка не удалось бы вернуть ее на путь. На самом деле мы с мистером Лонгмайром здесь не для того, чтобы давать советы, а по другой очень важной причине.

«Какая причина, сенатор?» — спросил CBS.

"Обед."

«Ой дерьмо».

Они предприняли еще одну попытку, на этот раз со мной. «Эй, Харви, — спросил представитель Baltimore Sun , — тебя просят прыгнуть в эту штуку?»

"Не то, что я знаю из."

— А ты бы сделал это, если бы тебя спросили?

«Я так не думаю».

"Почему нет?"

«Я пытаюсь бросить», — сказал я.

"Кто он?" Я слышал, как молодая репортерша спросила одного из седобородых.

«Лонгмайр. Харви. Раньше он был отличным руководителем предвыборной кампании».

«Я думаю, он довольно милый», — сказала она.

"Он женат."

«Кому какое дело?»

Внутри дома нас встретил бледный молодой человек с слегка обеспокоенным выражением лица и довольно остекленевшим видом человека, пытающегося думать о трех дюжинах вещей одновременно. Вероятно, он был.

— Сюда, сенатор, и мистер… э-э… Лонгмайр, не так ли?

— Лонгмайр, — сказал я.

«Мы сразу войдем», — сказал он и пошел по центральному залу, уставленному полированным антиквариатом и множеством весьма интересных картин. Мне показалось, что я заметил Миро, но я не был уверен.

«Кому принадлежит это место?» – спросил я Корсинга, пока мы следовали за молодым человеком по коридору.

«Оно принадлежит нашему бывшему послу в Италии, который очень надеется, что он станет нашим следующим послом в Англии».

— У его жены есть деньги, верно?

"Верно."

Человек, который хотел стать президентом, сидел в рубашке без рукавов за большим резным столом в заставленной книгами комнате, которая, должно быть, была библиотекой. — Привет, Билл, — сказал он, вставая и протягивая руку. Сенатор потряс его и полуобернулся ко мне. — Ты, конечно, знаешь Харви.

«Харви, — сказал Кандидат, — рад снова тебя видеть».

«С удовольствием», — сказал я.

«Прошло много времени, не так ли?» он сказал. "Шесть лет?"

— Думаю, восемь. В Чикаго.

«Да, — сказал он, — Чикаго. Разве это не был чертов беспорядок?

— Хотя не так ли?

Кандидат повернулся к бледному молодому человеку, который что-то записывал в блокнот. Он писал яростно, как будто боялся, что забудет это прежде, чем успеет записать. «Джек, они уже доставили тот обед, который мы заказали?»

— Да, сэр, оно только что пришло.

«Можете ли вы попросить кого-нибудь подать его здесь?»

«Сейчас», — сказал молодой человек и повернулся, чтобы уйти.

«Подождите минутку», — сказал кандидат. Он посмотрел на Корсинга и меня. «У нас здесь действует правило, запрещающее выпивку, но я думаю, мы могли бы напугать парой бутылок пива, ведь сейчас август, а вы, джентльмены, выглядите жаждущим».

«Пиво не помешало бы, поскольку сейчас август», — сказал Корсинг.

«Харви?» - сказал кандидат.

Я кивнул. "Конечно."

Он снова повернулся к бледному молодому человеку. — Ты понял, Джек?

Джек кивнул. «Два пива и один табак», — сказал он и ушел.

Кандидат легонько хлопнул себя по животу. «Я должен сдерживать это». Он подошел к полированному овальному столу и сказал: «Давайте сядем здесь. Мы поедим, пока поговорим.

Он сидел на одном конце стола, а мы с Корсингом сидели по обе стороны от него. Я достал жестяную коробку и начал скручивать сигарету. Кандидат встал, подошел к своему столу и вернулся с пепельницей, которую пододвинул ко мне через стол. Я поблагодарил его.

«Хорошо, — сказал он, — позвольте мне рассказать вам, что у меня есть и как я это получил, а потом мы посмотрим, согласуется ли это с тем, что есть у вас, ребята».

Я кивнул, и Корсинг тоже.

«В нашем штате есть очень способный парень, — продолжил кандидат, — который помогает решать трудовые вопросы. Примерно две или три недели назад он начал получать странные сообщения, правда, на тот момент они не выглядели странными, пока он не собрал их все воедино. Проанализировал их. Потом он написал отчет и попытался передать его мне, но вы же знаете, как работают кампании».

«Кто-то это остановил», — сказал я.

"Ага. Не намеренно, но все же куда-то провалилось. Ну, я начал слышать вой отсюда и визг оттуда, и поэтому я спросил нашего парня, который якобы является нашим связным с трудовой деятельностью, что, черт возьми, происходит. Он вытащил из щелей отчет ребенка, отряхнул его и попытался выдать мне за только что написанный. Что ж, это выглядело мрачно, но какого черта, в такой кампании все выглядит мрачно. Но что-то в отчете меня обеспокоило, поэтому я попросил встречи с человеком, который его написал».

Кандидат провел рукой по своим волосам, в которых было гораздо больше седины, чем восемь лет назад. «Ну, парень приходит и, несмотря на то, что его никто не поощрял, он подготовил обновленную информацию по своему предыдущему отчету. И обновление не выглядит мрачным, оно похоже на план настоящей катастрофы. Если информация ребенка верна, государственные служащие десяти крупнейших городов страны объявят забастовку в течение первой недели сентября, и мне не нужно вам говорить, что до второго ноября, даты, которая какое-то значение для меня и моих. Как это согласуется с тем, что у тебя есть, Харви?

«Вполне хорошо, — сказал я, — за исключением того, что я думаю, что городов будет двенадцать, а не десять».

— Господи, — сказал Кандидат. «Какой у вас источник?»

«Я только что вернулся из Сент-Луиса. В Сент-Луисе будет забастовка, если я не очень ошибаюсь. Они заперлись на своей позиции и не сдвинутся с места. По крайней мере, мне так сказали.

"Чего они хотят?"

«Для начала четырехдневная неделя. На десерт повышение зарплаты на двадцать процентов.

Кандидат посмотрел на Корсинга. "Вы знали об этом?"

Корсинг кивнул. — Частично, — сказал он. — Но это не детали.

— А что насчет другого места? — спросил меня кандидат.

«Кажется, есть закономерность. После исчезновения Arch Mix профсоюз нанял двести новых ребят и присвоил им титул «Международные организаторы».

"Двести ? »

«Двести», — сказал я. «Они распространились по стране и первым делом свергли руководство местных профсоюзов в дюжине крупных городов, которые я упомянул. Деньги, кажется, не проблема. Они подкупали и покупали там, где нужно, а если это не помогало, использовали мускулы. Судя по тому, что я видел в Сент-Луисе, это довольно подлая компания. Как только им удалось сбросить, подкупить или запугать местное руководство, они взяли на себя переговоры. За исключением того, что на самом деле они не хотят урегулирования, они хотят забастовки».

Кандидат кивнул. — Вы уверены насчет взяток и мускулов?

«Я уверен в этом в Сент-Луисе. Кто-то еще проверяет это в Чикаго, Филадельфии, Нью-Йорке и, возможно, Балтиморе. Он должен вернуться завтра.

"Я его знаю?"

— Угу, ты его знаешь. Это Уорд Мерфин.

Кандидат хотел было сказать что-то еще, но прежде чем он успел, дверь открылась, и вошла молодая женщина лет двадцати двух с большим подносом, накрытым белой тканью. Через всю комнату ее вел Джек, бледный молодой человек со слегка остекленевшим взглядом.

Она поставила поднос на стол и расстелила белую льняную ткань. Кандидат, всегда внимательный к каждому голосу, спросил: «Как твои дела сегодня, Джун?»

Молодая женщина улыбнулась и сказала: «Все в порядке, сэр».

Она подала два пива Корсингу, мне и таб Кандидату. Затем она сдернула ткань, закрывавшую поднос. Обед, как я увидел, должен был состоять из трех гамбургеров «Биг Мак» из «Макдональдса». С картофелем фри.

Кандидат обслуживал нас сам. Затем он откусил большой кусок от своего гамбургера. Однажды он как следует пожевал Джун и Джек ушли. Я сделал глоток пива.

Прежде чем откусить еще один гамбургер, кандидат сказал: «Я разговаривал с Мини».

— Что он сказал? — спросил Корсинг.

«Он сказал, что это вопрос автономии. Это было в протоколе. Не для протокола он сказал, что отношения АФТ-КПП, то есть его самого, были не слишком хорошими с PEU, когда там был Арх Микс, а теперь, когда он исчез, они стали еще хуже. Он сказал, что он ничего не мог сделать, пока не получил конкретную жалобу, которой у него нет, и даже если бы он это сделал, он не был уверен, что сможет что-то сделать, чтобы удержать их от выхода».

«Если бы он что-нибудь сделал, PEU могла бы уйти», — сказал я. «Это означало бы, что АФТ-КПП потеряет свой самый быстрорастущий профсоюз. Девяносто тысяч новых членов в год — последнее, что я слышал.

«Этого не произойдет», — сказал кандидат. «Ну, после разговора с Мини я связался с одним из наших парней, у которого раньше были довольно хорошие связи с PEU. На самом деле отличные связи. И он пошел навестить нового парня, который занял место, черного парня… э-э…

— Галопом, — сказал я.

«Правильно, Галопс. Уорнер Б. Галлопс. Ну, как я уже говорил, этот парень, который, предположительно, был в тесном контакте с PEU, пошел на встречу с Галопом, чтобы спросить, что, черт возьми, происходит, и указать, что если они нанесут удар по десяти крупнейшим городам страны, тогда я второго ноября я умру как камень».

— Что сказал Галлопс? Сказал я и откусил от гамбургера. Было холодно.

«Ну, он что-то сказал, а потом что-то сделал», — сказал Кандидат. «Сначала — и я думаю, что теперь я цитирую точно — он сказал моему парню: «Это не твое чертово дело, чем мы занимаемся», а затем швырнул его на задницу».

"Буквально?" — спросил Корсинг.

"Достаточно близко."

Я откусил кусочек картофеля фри. Было также холодно. — У тебя проблемы, — сказал я.

Кандидат кивнул, отложил остатки своего Биг-Мака, вытер пальцы бумажной салфеткой и достал из кармана рубашки сложенный лист бумаги. Он развернул его и надел очки. Я заметил, что они бифокальные. «Это последний опрос», — сказал он. «Частный. Прямо сейчас у нас сорок шесть сорок четыре, и двенадцать процентов не определились. У меня есть сорок четыре. Это означает, что я вырос на один процент по сравнению с прошлой неделей. Говорят, мы достигнем пика в последнюю неделю октября. Это было бы совершенно правильно, не так ли, Харви?

«Это было бы идеально», — сказал я.

«Но если Галопс осуществит эти удары, нам не придется беспокоиться о пике, не так ли?»

«Нет, — сказал я, — если он это сделает, вы сможете приступить к написанию своей уступочной речи. Может быть, что-нибудь остроумное и пронзительное, как у Стивенсона в 52-м».

Кандидат засунул в рот пригоршню картофеля фри и быстро прожевал. Он казался голодным, а может быть, еда для него была утешением и утешением. Многие так и делают. Продолжая жевать, он посмотрел на Корсинга, а затем на меня.

«Мне не нужно говорить вам, какой будет реакция на эти удары, не так ли?» - сказал он и продолжил, прежде чем мы успели сказать да или нет. «Мне не нужно описывать, как избиратели относятся к забастовкам учителей, полицейских, сборщиков мусора, работников больниц и тому подобного. И мне не нужно говорить вам, в каком настроении будут избиратели второго ноября, если за два месяца за ними не вывезут мусор, или, что еще хуже, гораздо хуже, возможно, у них есть друг. или родственник умирает, потому что в больнице не было достаточно помощи. Или, может быть, их ребенка или ребенка соседа сбила машина на школьном переходе, потому что не было никого, кто мог бы помочь ему перейти улицу, потому что тот, кто должен был там быть, объявил забастовку. Мне не придется говорить вам, за кого они будут голосовать, если что-то подобное произойдет, не так ли?»

«Нет, — сказал я, — ты этого не делаешь».

— Я все равно скажу вам, — сказал он. «В больших городах нас проголосуют, а их включат».

«Это безопасный прогноз», — сказал Корсинг.

«Хорошо, — сказал Кандидат, — кто за этим стоит?»

— Это просто, — сказал я. «Узнайте, что случилось с Arch Mix, и вы, вероятно, узнаете, кто за этим стоит».

«ФБР не особо везет, не так ли?»

— Не так уж и много, — сказал я. — На самом деле никакого.

— Ты собираешься съесть свою картошку фри? - сказал кандидат.

"Нет."

"Хороший." Он протянул руку, взял три или четыре и затолкал их в рот. «Галопс должен знать», — сказал он.

— Не обязательно, — сказал я. «Он может быть просто инструментом».

«Невольный тип?»

"Кто знает? Может быть, кто-то платит ему немного денег. Или, может быть, он просто амбициозен. Попробуйте это. Предположим, что Галлопс пришел к вам примерно первого сентября и сказал: «Забастовки не будет, если вы напишете, что назначите меня министром труда».

Кандидат не отверг эту идею сразу. Он подумал об этом первым, когда потянулся за остатком моей картошки фри. «Я буду отрицать это, если он когда-нибудь выйдет из этой комнаты, но если бы это была цена, я мог бы согласиться ее заплатить».

— Я не виню тебя, — сказал я. «Но я не думаю, что это произойдет. Я думаю, кто-то управляет Галопом.

"Их?" он спросил.

— Нет, — сказал Корсинг. «Они бы этого не сделали. Они слишком заняты попытками заставить всех забыть Уотергейт».

«Если бы я не знал лучше, — сказал кандидат, — я бы сказал, что некоторые из этих психов в ЦРУ занимаются своими старыми трюками».

— А как насчет мафии, или как они ее сейчас называют? Я сказал.

Кандидат задумался. «Какой у них угол?»

«Вымогательство», — сказал я. «Города оставят их в покое, чтобы они могли действовать широко открыто в обмен на отсутствие забастовок».

— Есть доказательства?

"Никто."

Он покачал головой. «Если хотите, спишите это на паранойю, но я думаю, что ставки выше. Я думаю, они борются за пост президента».

— У вас есть какие-нибудь предположения о том, кто они могут быть? Я сказал.

Он снова покачал головой. "Никто. Ты?"

«Это кто-то, у кого много денег, — сказал я, — хотя они могут не знать, как они тратятся. На самом деле, они, возможно, и не захотят знать».

«Это загадочно», — сказал он.

"Она должна была быть."

— У тебя есть идея?

«Возможно, — сказал я, — но это все, что есть».

— Но есть шанс?

— Я даже не уверен, что это так.

— Можете ли вы дать мне подсказку?

"Нет."

«Харви?»

"Да?"

— Если что бы ты ни задумал, это каким-то образом предотвратит эти удары, я буду благодарен.

«Надеюсь на это», — сказал я.

«Как бы вам хотелось стать пресс-секретарем Белого дома?»

— Не очень, — сказал я. — На самом деле, вообще никакой.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ

После того, как я высадил сенатора Корсинга в его офисе, я нашел телефон-автомат и позвонил Слику. Я снова позвонил на его автоответчик, который сообщил мне, что теперь он должен вернуться около четырех. Я взглянул на часы и увидел, что уже час сорок. Я подумал немного, затем взял телефонную книгу и поискал номер. Номер, который я искал, принадлежал Дугласу Ченсону, охотнику за головами. С большой неохотой он согласился уделить мне десять минут в два часа.

Если бы мне приходилось каждое утро ходить в офис (а это повторяющийся плохой сон, который снится мне примерно два или три раза в месяц), я полагаю, я бы предпочел, чтобы это было похоже на тот, который приснился Дугласу Ченсону на Джефферсон-плейс, Улица, проходящая между Восемнадцатой и Девятнадцатой, к северу от М-стрит.

Это тихий квартал, состоящий в основном из узких, ярко окрашенных трехэтажных таунхаусов с множеством деревьев и множеством маленьких, отполированных латунных табличек, на которых незаметно объявляются имена тех, кто ведет здесь бизнес. В квартале было довольно много юристов, но на некоторых латунных табличках просто было указано название без указания профессии, которая с этим связана, и мне нравилось думать, что эти безымянные профессии были загадочными и, возможно, даже немного гнусными.

У компании Douglas Chanson Associates над дверным звонком трехэтажного таунхауса была такая латунная табличка, выкрашенная в насыщенный кремовый цвет с черной окантовкой. Я попробовал открыть дверь, но она была заперта, поэтому я позвонил. Послышался ответный гудок, я вошел и оказался в месте, которое, вероятно, раньше было фойе, но теперь было приемной, возглавляемой молодой, стройной шатенкой с зелеными глазами.

Она посмотрела на меня, а затем на свои часы. «Вы были бы мистером Лонгмайром».

"Это верно."

"Вы рано."

«Прийти пораньше — значит прийти вовремя», — сказал я немного сентиментально.

«Прийти раньше означает, что вам придется подождать несколько минут», — сказала она. "Здесь. Заполните это». Она передвинула небольшую форму по столу. Я взял его и прочитал. В форме было указано мое имя, имя моего супруга, моя профессия, мой рабочий адрес, мой домашний адрес, мой рабочий и домашний телефоны, а также мой номер социального страхования.

Я положил его обратно на стол. «Меня зовут Харви Лонгмайр», — сказал я. — И я не ищу работу.

«Это не имеет значения», сказала она. "Мистер. Шансону до сих пор нравится информация для его пластинок».

«Мой адрес — почтовый ящик, моего телефона нет в списке, я не помню номер социального страхования, а на этой неделе я занимаюсь пчеловодством».

Она улыбнулась мне. Это была дерзкая улыбка. «Нам не так часто звонят пчеловоды. Чем ты на самом деле занимаешься?»

"Для записи?"

"Просто любопытство."

"Как можно меньше."

— Это что-нибудь платит?

"Немного."

— Достаточно, чтобы купить мне выпить в «Эмберс», скажем, в пять тридцать?

— Почему бы нам не приехать ко мне в шесть? Тебе понравится моя жена. Ее зовут Гекуба.

Она снова ухмыльнулась. — Ну, я попробовал. Она взяла телефон и нажала кнопку. "Мистер. Лонгмайр, пчеловод, здесь. Она выслушала, а потом сказала. «Он говорит, что он пчеловод. Я не." Последовала еще одна пауза, а затем она сказала: «Хорошо» и повесила трубку. «Вон там», — сказала она, указывая на пару раздвижных двойных дверей.

Я направился к ним, и она сказала: «На самом деле ее зовут не Гекуба, не так ли?»

«Угу», — сказал я. — Ее назвали в честь первой жены ее дяди Приама.

Она записывала все это в форму, пока я раздвинул раздвижные двери и вошел. Я вошел не в кабинет и даже не в кабинет. Скорее, это было чье-то впечатление о том, как должна была выглядеть приемная номер два лондонского клуба начала века. Там был камин с потрескивающим в августе огнем, и на мгновение я задумался, почему мне захотелось подойти и погреть руки перед ним, пока не понял, что температура в комнате упала примерно до шестидесяти или шестидесяти градусов. пять градусов от кондиционера.

В комнате не было письменного стола, только дубовый библиотечный стол у стены, обшитой темными панелями. Портьеры были из сливового бархата, а ковер был темно-лилового цвета. Перед уличными окнами стояла пара удобных кожаных кресел с подлокотниками и небольшой столик между ними. На стульях было бы приятно посидеть после хорошего обеда и посмотреть, как дождь льет пешеходов. В комнате также стоял один или два дивана, один из которых выглядел так, как будто он подходил для послеобеденного сна. По обе стороны от камина стоял диван с тростниковой спинкой и глубокое кожаное кресло, в котором сидел мужчина с раскрытой серой папкой на коленях. Он посмотрел на меня, положил папку на стол, на котором стоял телефон типа 1908, и встал. Он не предлагал пожать руку; вместо этого он кивнул мне и жестом предложил мне сесть на диван.

Я решил, что ему было около сорока пяти или пятидесяти лет, хотя это было трудно сказать из-за каштановой бороды, образованной усами, спускавшимися по щекам и соединявшимися с длинными бакенбардами, оставляя подбородок обнаженным. Я не мог вспомнить, как называлась эта конкретная борода, но по старым фотографиям я помнил, что она была популярна во второй половине правления Виктории.

— Садитесь, мистер Лонгмайр, — сказал он. Его акцент не был британским, но все равно был довольно резким.

Я сел на диван и посмотрел на Дугласа Ченсона. На нем был темный, почти черный костюм, сизый жилет и простой широкий темно-фиолетовый галстук. Его блестящая белая рубашка и воротник выглядели жесткими и накрахмаленными. Над жестким воротником виднелось такое же застывшее лицо, которое, похоже, не слишком-то смеялось. Голый подбородок, выступавший из бороды, был костлявым и узким, а над ним располагался небольшой поджатый рот. Над ртом располагался тонкий нос и пара блестящих карих глаз, а между глазами проходили линии, казалось, вечной вертикальной нахмуренной брови, которые образовывали складку в центре его бледного лба. Он аккуратно зачесал свои каштановые и седые волосы на лоб, чтобы они выглядели не такими тонкими, какими были на самом деле. Я решил, что у Дугласа Шансона было изрядное тщеславие.

Он внимательно посмотрел на меня несколько мгновений, а затем сказал: «Обычно я этого не делаю и не стал бы делать в данном случае, если бы вы не сказали, что связаны с Роджером Вулло».

— Вы проверили, я понимаю.

«Естественно».

«Я хотел бы задать несколько вопросов об одном из ваших клиентов».

«Я совсем не уверен, что отвечу им. Я думаю, ты должен понять это с самого начала».

— Я все равно хотел бы их спросить.

"Все в порядке."

«Клиент — Профсоюз государственных служащих».

"Да."

«Вы недавно набрали для них двести новых сотрудников, верно?»

— Вообще-то двести три.

«Мне любопытно, какой квалификацией они должны были обладать. Недавно я встретил шестерых из них в Сент-Луисе».

«Св. Луи? Посмотрим, я думаю, это будет Расс Мэри и его команда. Да, Мэри.

«Довольно высокий блондин с милыми волнистыми волосами?»

"Мистер. Мэри довольно высокая и блондинка, но мне не кажутся его волосы милыми».

«Какое у него прошлое?»

«Это один из вопросов, на который я предпочитаю не отвечать».

— Позвольте мне сказать по-другому, — сказал я.

— Если хочешь.

«У Мэри нет опыта работы в профсоюзной организации, не так ли? Я имею в виду, работал ли он когда-нибудь в другом профсоюзе, кроме PEU?»

"Нет."

«Он когда-нибудь работал на федеральное правительство?»

«Мне придется ответить на это утвердительно, но с некоторыми оговорками, о которых, боюсь, я не могу упомянуть. Вы курите?"

"Да."

"Хороший. Возможно, ты захочешь одну из моих сигарет. Он взял небольшую, отполированную до блеска деревянную шкатулку, сделанную, возможно, из палисандра, открыл ее и предложил мне. В нем были длинные коричневые сигареты. Я взял один. Шансон тоже. Он достал из кармана жилета золотую зажигалку и наклонился вперед, чтобы зажечь мою сигарету. Затем он закурил свою, откинулся на спинку стула, втянул немного дыма в легкие и выдохнул его. Я сделал затяжку. Это было неплохо.

«Я заказал их для себя в Нью-Йорке», — сказал он. «Они не содержат искусственных консервантов. Никакой селитры и прочего. Кажется, мне нравятся вещи, в которые никто не вмешивался».

«Я катаюсь сам», — сказал я.

"Ты действительно. Это интересно." Он сказал это так, как будто это было на самом деле.

Я еще раз затянулся сигаретой и сказал: «Познакомившись с Мэри и пятью его помощниками, я задался вопросом, были ли другие сто девяносто семь человек, которых вы завербовали в профсоюз, такими же».

"В каком смысле?"

«Мэри показалась мне довольно властным парнем. Компетентный. Даже агрессивно.

— Ты имеешь в виду крепкий, как ботинок.

«Да, — сказал я, — возможно, я действительно это имел в виду».

«Руководители команд, которых я выбрал, очень похожи на мистера Мэри. Помощники, как вы их называете, — как бы это сказать — скажем так, компетентны, но нуждаются в твердом руководстве.

«Наверное, это было непростое задание. Найти двести компетентных людей, способных что-либо сделать, непростая задача».

Шансон рассудительно кивнул. «Но это не так сложно, как можно подумать, если у вас есть ресурсы и достаточно времени».

— У тебя было не так уж много, не так ли? Я имею в виду время выполнения заказа.

«На самом деле, у нас было довольно много, хотя вам это может показаться не таким уж большим».

"Сколько?"

«Почти неделя».

"Вот и все?"

«Иногда нам дается всего день или два».

«Кто к вам подошел?»

«Из профсоюза?»

"Да."

— Это еще один вопрос, который я предпочитаю обходить стороной, мистер Лонгмайр. Могу только сказать, что первоначальный подход был сделан конфиденциальным эмиссаром профсоюза. Позвольте мне объяснить мою скрытность, чтобы вы не подумали, что я слишком загадочный и загадочный. Видите ли, в моем бизнесе часто есть корпоративные, организационные и даже государственные клиенты, которые решают внести радикальные изменения сверху донизу. Быстрая замена этих кадров – дело сложное, а порой и деликатное. Моя задача, в обмен на то, что я предпочитаю называть справедливым гонораром, состоит в том, чтобы в условиях абсолютной секретности набрать квалифицированный персонал, который сможет немедленно занять позиции, остающиеся вакантными в результате этих часто резких изменений в высшем, среднем и даже низшем руководстве. управление уровнем. Поэтому меня нисколько не удивил конфиденциальный характер подхода профсоюза. Как я уже говорил, в моем бизнесе такое случается довольно часто».

«Эти люди, которых вы наняли, были ли они на постоянную или временную работу?»

Шансон на мгновение задумался. «Я не вижу причин, по которым я не могу вам этого сказать. Все они были временными работами на срок не более шести месяцев».

«А когда к вам обратился профсоюз?»

— Чуть больше месяца назад.

— Как насчет того, чтобы быть немного более конкретным?

"В каком смысле?"

«Это было после или до исчезновения Arch Mix?»

"После."

«Как долго спустя?»

«Насколько я помню, это произошло через два дня после его исчезновения. Возможно, три, но не более того.

«Ты соединил эти два?»

«Двое чего?»

«Исчезновение Микса и внезапная потребность профсоюза в ваших услугах».

Шансон несколько мгновений смотрел на меня. — Боюсь, то, что я думаю, мистер Лонгмайр, должно остаться конфиденциальным. Однако я считаю справедливым сообщить вам, что какими бы ни были мои мысли, ФБР и полиция округа Колумбия узнали о них в тот же день». Он посмотрел на свои часы, большие, толстые золотые, которые он держал в кармане жилета на тяжелой цепочке. «Мне очень жаль, — сказал он, — но у меня назначена другая встреча».

— Еще один вопрос, — сказал я.

"Да?"

«Как вы нашли Уорда Мерфина для Роджера Вулло?»

Он взял серую папку, которую положил на стол, и пролистал ее. Когда он нашел то, что, казалось, искал, он снова посмотрел на меня.

«Мерфин — интересный тип. Я веду обширные файлы по таким типам, потому что они относятся к тому типу людей, которые часто внезапно становятся нужны клиентам, которых я иногда обслуживаю. На самом деле, я думаю, вы будете удивлены файлами, которые я храню. Например, вот этот. Он постучал по папке на коленях. «Здесь сказано, что вы действительно держите пчел, не так ли?»

«Да», — сказал я. "Я делаю."

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ОФИС РОДЖЕРА ВУЛЛО находился всего в нескольких минутах ходьбы от Джефферсон-плейс, но я не заметил жары , потому что был слишком поглощен доработкой своей теории о том, что случилось с Arch Mix и почему. Это была здравая теория, подкрепленная убедительными фактами и лишь с оттенком диких предположений. Я намеревался возложить это на Роджера Вулло лично, получить вторую половину своего гонорара в десять тысяч долларов и по пути домой зайти к турагенту, чтобы забронировать билеты в Дубровник. Через две секунды после того, как я вошел в офис Вулло, я понял, что пока не буду бронировать места.

Когда я вошел, Вулло терзал ноготь большого пальца правой руки. Он поднял глаза и сказал: «Ты опоздал». Прежде чем вернуться к ногтю, он рукой, над которой работал, указал на двух других мужчин в своем кабинете. «Я думаю, вы знаете всех», — сказал он.

Я тоже так думал. Одним из мужчин был Уорнер Б. Галлопс. Другим был мой дядя Слик.

Галоп хмыкнул на меня, и Слик сказал: «Я пытался связаться с тобой, дорогой мальчик».

— Я знаю, — сказал я и сел в кресло.

«Произошло несколько чрезвычайно интересных новых событий», — сказал Слик. Он подошел к столу Роджера Вулло и вручил мне утренний выпуск « Вашингтон Пост». Я посмотрел на это, но не увидел ничего существенного.

"Какая страница?" Я сказал.

— Первая полоса, — сказал Слик. Он кивнул Вулло и сказал: «Думаю, сначала тебе следует сыграть для него».

«Да, это, вероятно, сэкономит время», — сказал Вулло. На столе Вулло стоял небольшой кассетный магнитофон. Он нажал кнопку.

Лента жужжала несколько мгновений, а затем раздался голос. Голос сказал: «Это Arch Mix».

На секунду или две на пленке воцарилась тишина, которую прервал лишь легкий треск, как будто разворачивали какую-то бумагу.

Голос, принадлежавший Arch Mix, продолжил: «Чтобы доказать, что эта запись была сделана сегодня, я зачитаю вам три главных заголовка из утреннего выпуска Post . »

Я посмотрел на «Пост» , пока записанный на пленку голос читал заголовки. Последовала еще одна пауза, еще один хруст бумаги, а затем голос Микса продолжил.

«У меня хорошее здоровье, и со мной достаточно хорошо обращались. Мое освобождение зависит от того, будете ли вы делать именно то, что я вам говорю. Это также зависит от того, будете ли вы абсолютно уверены в том, что ни при каких обстоятельствах не обратитесь ни в полицию, ни в ФБР. Я не могу это подчеркнуть слишком сильно. Не обращайтесь в полицию или ФБР. Если ты это сделаешь, меня убьют. Это так просто».

Наступило еще короткое молчание, а затем снова раздался голос Микса. «Люди, которые меня держат, серьезные. Они имеют в виду бизнес. Они хотят два миллиона долларов за мое освобождение. Я повторяю. Два миллиона долларов. Вам придется доставить его именно тогда и туда, куда я вам скажу. Деньги должны быть без маркировки. Он должен быть старым или, по крайней мере, хорошо использованным. Не пробуйте ничего сложного. Если ты это сделаешь, ты просто убьешь меня.

Голос Микса, с его знакомым глубоким хрипом, был твердым и авторитетным до последнего предложения, когда он слегка надломился. Я не винил его. Мой голос бы надломился раньше. Последовала еще одна пауза, еще один шум, похожий на шелест бумаги, а когда голос Микса возобновился, это звучало так, как будто он читал.

«То, что вам нужно сделать, просто. После того как получите деньги, положите их в два чемодана. Арендуйте черный седан Ford LTD. Положите два чемодана с деньгами в багажник. Убедитесь, что багажник заперт. Сегодня в четыре часа дня припаркуйте машину на стоянке у магазина Safeway возле Chevy Chase Circle. Не запирайте автомобиль. Оставьте ключи на полу под педалью газа и положите под стеклоочиститель простой лист белой бумаги. Печатная бумага подойдет. Не тратьте время, пытаясь увидеть, кто уезжает на «Форде». Он ничего не узнает. Точно следуйте этим инструкциям, и меня отпустят. Если ты этого не сделаешь, они меня убьют. Они имеют в виду бизнес».

Запись жужжала несколько мгновений, пока Вулло не протянул руку и не нажал еще одну кнопку. На несколько секунд воцарилось молчание, которое я наконец прервал: «Ну, он жив, не так ли?»

«С сегодняшнего утра», — сказал Слик.

— Или вчера в одиннадцать тридцать, когда «Пост» вышла из печати, — сказал я. «Кому они отправили кассету?»

— Я, — сказал Галлопс. «Это было в моей газете, когда я пошел за ней сегодня утром».

— Ты разговариваешь с женой Микса? Я сказал.

«Она была первой, с кем я поговорил», — сказал Галлопс. «Она согласна со мной. Мы делаем именно то, что хочет Арч. Никаких полицейских. Никакого ФБР. Но из-за этого у меня возникла проблема, поэтому я связался с ним».

"ВОЗ?" Я сказал.

— Со мной, дорогой мальчик, — сказал Слик. «Проблема была, конечно, в деньгах. Профсоюзу было бы невозможно заполучить такую сумму денег, не привлекая внимания ФБР и, возможно, полиции. Поэтому я предложил возможное решение. Господин Вулло согласился предоставить деньги.

Я посмотрел на Вулло. — Ты собираешься это повесить?

«Фонд собирается одолжить их профсоюзу», — сказал он.

Я посмотрел на часы. Было два сорок пять. — У тебя не так много времени, чтобы добраться до банка.

«К счастью, сегодня утром мы начали немного раньше», — сказал Слик. «К десяти часам мистер Вулло разговаривал по телефону и договаривался о доставке денег из Нью-Йорка и Филадельфии».

«Вы использовали несколько банков, да?» Я сказал.

Вулло кивнул, а затем еще раз откусил ноготь большого пальца. "Семь. Трое в Нью-Йорке. Трое в Филадельфии. И один здесь. Последние деньги пришли примерно час назад. Сейчас его пересчитывают и складывают в чемоданы».

Я несколько мгновений думал о том, что только что услышал и рассказал, а затем сказал: «Похоже, у тебя все готово».

— Не совсем, — сказал Вулло.

— Что значит не совсем? Я сказал.

«Нам нужен кто-то, кто доставит деньги», — сказал Вулло. «Я бы предпочел, чтобы это был один из моих партнеров».

"Мне?"

«Я бы предпочел и тебя, и Мёрфина», — сказал он. — К сожалению, Мёрфина всё ещё нет в городе.

«Я не думаю, что хочу нести ответственность за два миллиона долларов», — сказал я.

«Ты не будешь нести единоличную ответственность, Харви», — сказал Слик. — Я планирую сопровождать тебя.

«Он будет заботиться о моих интересах», — сказал Галлопс. «В тот момент, когда деньги покинут здание, это будут деньги профсоюза. Я хотел бы убедиться, что кроме тебя, Лонгмайр, за этим присмотрит кто-нибудь.

«Ну, — сказал я, — я польщен, но все же думаю, что мне придется отказаться».

"Мистер. Лонгмайр, — сказал Вулло.

"Да."

«Я считаю, что вы пока получили только половину того гонорара, о котором мы договорились».

"Это верно. Половина."

Вулло открыл ящик стола, достал чек и ластиком желтого карандаша подтолкнул его ко мне через стол. «Другая половина», — сказал он.

— При условии, что я доставлю деньги, верно?

"Да."

Я посмотрел на чек, но не прикоснулся к нему. Затем я посмотрел на Вулло. — Ты же не хочешь пропустить финал, не так ли?

«Если это конец», — сказал он. «Если это не так, то я думаю, что первый отчет Фонда будет представлять невероятный интерес».

— О чем, черт возьми, он говорит? - сказал Галопс.

«Заговор», — сказал я.

«Да, черт возьми, это был заговор. Арча похитили, и тот, кто это сделал, хочет два миллиона долларов за то, чтобы его отпустили. Это чертовски большой заговор».

«Вы правы, — сказал я, — но я думаю, что господин Вулло рассчитывал на что-то более пикантное».

Галопс посмотрел на Слика. — О чем он говорит?

«Я сам не совсем уверен, — сказал Слик, — за исключением того, что я думаю, что и Харви, и мистер Вулло предвидели другие события и последствия».

Я посмотрел на Галопа. — И того, и другого будет много, когда Микса отпустят и он узнает, чем ты занимался.

Галопс смотрел на меня несколько секунд. Наконец он сказал: «Мне позвонили вчера вечером. Вчера поздно вечером. Из Сент-Луиса. Мне сказали, что вы с Мерфином совали свой нос во все дела.

Я кивнул. "Было интересно. Вроде, как бы, что-то вроде."

— Позвольте мне рассказать вам еще кое-что интересное, Лонгмайр. Когда Арч исчез, я взял на себя управление и управлял делами так, как, по моему мнению, они должны управляться. Теперь, если Арч вернется и ему не понравится то, что я сделал, что ж, это будет между мной и Арчем, не так ли? Ни между кем-либо еще. Только Арч и я. Он посмотрел на Слика. «Я не думаю, что это такая уж горячая идея. Мне не нужны их чертовы деньги. Мы можем поднять его где-нибудь еще».

Слик сделал примиряющий жест. «Вам следует помнить о факторе времени».

Галопс на мгновение задумался и сказал: «Ну, мне это все еще не нравится. Я не люблю, когда люди суют нос туда, куда ему не место».

"Мистер. Галопом, — сказал Вулло, — я уже согласился, что Фонд предоставит деньги для выкупа. Я сделал это, потому что чувствовал, что если бы существовал более крупный заговор, связанный с исчезновением мистера Микса, его возвращение и его собственный рассказ о том, что с ним произошло, все прояснили бы. Однако, если вы почувствуете, что мы вторгаемся в вашу личную жизнь, я отзову свое предложение о выплате выкупа».

— На самом деле ты хочешь сказать, что хочешь поговорить с Арчем, когда его отпустят. Это правильно?"

«Правильно», сказал Вулло.

Галоп пожал плечами. «Если это все, что тебе нужно, мне плевать, если ты поговоришь с ним целый месяц. Это будет зависеть от Арча. Если он хочет с тобой поговорить, хорошо. Если он этого не сделает — какого черта, это твоя проблема.

Слик вошел плавно. Он посмотрел на часы и сказал: «Теперь, когда мы все понимаем друг друга, я думаю, нам с Харви лучше отправиться в путь». Он поднялся и посмотрел на меня, словно ожидая, что я присоединюсь к нему.

«Думаю, я пас», — сказал я.

— Дерьмо, — сказал Галлопс.

Роджер Вулло уставился на меня с выражением любопытства и интереса на лице. "Могу я спросить, почему?"

«Конечно», — сказал я. «Я думаю, кто-то должен позвонить в полицию или ФБР. Пусть они с этим разбираются».

«Вы слышали Арча», — сказал Галлопс. «Вызовите полицию, и его убьют».

«Похитители всегда так говорят», — сказал я.

«И много людей погибает», — сказал Слик.

"Мистер. Лонгмайр, — сказал Вулло. «У нас была договоренность, что вы потратите две недели на работу над Mix, а затем предоставите мне свой отчет. Мне кажется, что заключение вашего отчета теперь зависит от того, освободит ли мистера Микса его похититель. Вас не просят спасти мистера Микса. Вас просто просят помочь безопасно доставить выкуп. В обмен на эту услугу я готов выплатить вам остальную часть гонорара. Он протянул руку и постучал по чеку карандашом.

Я посмотрел на чек. Я смотрел на него несколько мгновений. Потом я взял его и положил в карман. «Я все еще думаю, что кто-то должен вызвать полицию», — сказал я.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я НЕ СЧИТАЛ деньги . Я даже не смотрел на это. Я просто взял один из чемоданов и положил его в багажник черного «Форда», припаркованного в подвальном гараже дома Вулло. Чемодан был тяжелым. Около сорока фунтов. Слик положил второй в багажник и захлопнул крышку.

— Ты поедешь? он сказал.

"Конечно."

На углу улиц М и Коннектикут горел длинный красный свет. Я использовал это время, чтобы скрутить сигарету. Я как раз вставлял зажигалку, когда сигнал изменился. Я повернул за угол, зажигалка выскочила, я закурил сигарету и сказал: «Я думал, что он мертв».

"Смешивание?"

"Да."

— Я тоже, дорогой мальчик, всего несколько часов назад.

— Вы сказали мне, что есть шанс, что он жив. Думаю, вы сказали, что это крошечный шанс. Что случилось, ты получил наводку?

«Это было немного больше, чем просто чаевые», — сказал он.

— Ты собираешься рассказать мне об этом или хочешь, чтобы я умолял?

«Это был телефонный звонок. Оно было от чернокожей женщины — или от женщины, которая пыталась казаться черной».

— Что она сказала?

«Она хотела знать, сколько профсоюз заплатит, чтобы выяснить, что случилось с Arch Mix. Ну, есть вознаграждение в сто тысяч, которое предлагает профсоюз, но когда я рассказал ей об этом, она сказала, что этого недостаточно.

— Сколько она хотела?

«Она сказала, что хочет двести тысяч. Я сказал ей, что это большие деньги и что мне придется сначала проконсультироваться с профсоюзом. Она спросила, сколько времени это займет. Я сказал, по крайней мере, четыре или пять часов. Она сказала, что говорила не об этом. Она говорила о том, сколько времени пройдет, прежде чем она сможет получить деньги. Я сказал, по крайней мере, двадцать четыре часа, возможно, сорок восемь. Она сказала, и я попытаюсь процитировать ее именно сейчас: «К тому времени он будет мертв». Потом она сказала, что перезвонит мне, и повесила трубку. Она так и не перезвонила».

«Когда все это было?»

Слик на мгновение задумался об этом, словно пытаясь точно определить это. «Это было в середине дня, когда мы устроили пикник в Дюпон-Серкл. Около десяти тридцати.

— В тот же день, когда убили Салли Рейнс.

"Да."

— И это был тот крошечный шанс, о котором ты мне рассказал, что Микс все еще жив.

"Это верно."

— Ты когда-нибудь рассказывал об этом полицейским?

— Вчера, — сказал Слик. — Я сказал им вчера.

— Что они сказали?

«Возможно, это был случайный звонок. Их было много».

«Это смешно», — сказал я.

"Что?"

«Что они назовут одну и ту же сумму денег».

"ВОЗ?"

«Женщина, которая позвонила тебе и Максу Куэйну. Макс сказал жене, что собирается заключить какую-то сделку, которая принесет ему двести тысяч. Макс спал с Салли Рейнс. Незадолго до того, как его убили, Макс позвонил мне, наполовину окаменев, и сказал, что, по его мнению, он знает, что случилось с Миксом. Вам позвонила женщина и сказала то же самое, только намекнула, что Микс еще жив. Она также говорила о двухстах тысячах долларов. Но женщина так и не перезвонила — возможно, потому, что это была Салли, которую застрелили в тот же день, но не раньше, чем она оставила полслова, которые, кажется, все считают важной подсказкой.

"Что?" - сказал Слик.

«Важная подсказка. Это то, что всегда находит полиция, за исключением того, что Уорд Мерфин нашел это. Это поддержало то, что я называю «теорией контракта желтой собаки» Лонгмайра, которая уже не является теорией».

— Возможно, тебе лучше сначала рассказать мне о своей жизненно важной зацепке, дорогой мальчик.

«Это было на скомканном листе бумаги, который был найден в комнате Салли незадолго до того, как ее убили. Это было одно слово. Чад. Я думал, это означает Чадди Джуго.

«Ах!» - сказал Слик.

— Ты помнишь Чадди.

"Действительно."

— Это было твое шоу, не так ли, Слик, — ты бросил Чадди?

«Я был просто на периферии».

— Я думал, ты это придумал.

«Я участвовал только в первоначальном планировании».

«Именно поэтому вы заставили меня пойти работать на Хандермарка».

«Для тебя это было началом совершенно новой карьеры».

"Конечно. Ну, в любом случае, Арч Микс однажды сказал Одри, что не позволит им сделать то, что они сделали с Чадди Джуго, или что-то в этом роде. Одри помнит, как говорила об этом Салли, поэтому она, вероятно, рассказала Максу Куэйну. Я думал, Макс – и, возможно, Салли – выяснили, кто убил Арч Микса и почему.

«Это было основой вашей теории желтой собаки?» - сказал Слик.

«Теория контракта желтой собаки».

«Я думал, что эти контракты противоречат закону».

«Если моя теория подтвердится, они перепишут закон. Моя теория заключалась в том, что Arch Mix был убит для того, чтобы PEU могла нанести удар по десяти или двенадцати крупнейшим городам страны и вызвать такую реакцию избирателей, что республиканцам будет гарантирована еще одна четырехлетняя аренда Белого дома».

Слик задумался. «Я не могу сказать, что возражаю против результата, но средства кажутся немного рискованными».

«Они могут даже занять Палату представителей».

«Еще одно решительное улучшение».

«У тебя всегда была забавная политика, Слик».

«Просто откровенно консервативный. Некоторые из нас такие, дорогой мальчик.

«Конечно, в моей теории все еще есть определенная доля обоснованности».

"В каком смысле?"

«Если тот, кто похитил Арч Микса, не отпустит его, тогда эти удары состоятся».

— Если только… — Слик, казалось, задумался, не закончив предложение.

— Если только что? Я сказал.

— Если только, дорогой мальчик, забастовки не были изначально идеей Арч Микса.

Без пяти минут четыре мы въехали на парковку Safeway и припарковали «Форд» примерно на полпути к задней части здания. Я протянул Слику ключи, он открыл бардачок и достал простой лист бумаги размером 8½ x 11 дюймов. Он вернул мне ключи, и я положил их под педаль газа.

Мы вышли из машины, и Слик положил белый лист бумаги под дворник. Он посмотрел на меня. — Ну что, возьмем такси?

— Давай подождем несколько минут, — сказал я.

— Я не думаю, что это было бы разумно, Харви.

«Микс не говорил не смотреть, кто забрал машину. Он просто сказал, что нам не следует тратить время зря, потому что тот, кто его поднимет, ничего не узнает. Мне любопытно."

Слик оглянулся. «Я все еще не думаю, что это разумно, но если вы настаиваете, давайте хотя бы сделаем себя немного менее очевидными».

"Что ты посоветуешь?" Я сказал. — В конце концов, ты этим зарабатывал на жизнь.

«У вас есть некоторые любопытные мысли о моем бывшем призвании».

«Романтические идеи, правда».

«Я предлагаю нам пойти и встать с теми людьми вон там, у входа».

Некоторые домохозяйки стояли с нагруженными тележками для покупок у входа в магазин и ждали, пока их мужья подъедут и положат продукты в машины. Мы со Сликом подошли и присоединились к ним.

В одну минуту пятого на подъездной дороге к стоянке остановилось желтое такси и высадило пассажира. Он расплатился с водителем и начал идти вдоль ряда машин, поворачивая голову из стороны в сторону. Через несколько мгновений он заметил черный «Форд». Он открыл дверь и нащупал под педалью газа ключи. Затем он вытащил лист белой бумаги из-под дворника. Он не удосужился отпереть багажник, открыть чемодан и пересчитать деньги. Вместо этого он сел в машину, завел двигатель, дал задний ход и проехал мимо нас, направляясь к выезду с Коннектикут-авеню.

Когда он вышел из такси, я хорошо его рассмотрел. Он был темно-коричневым, стройного телосложения, ростом около шести футов, всего восемнадцати лет.

«Они подобрали его на улице», — сказал Слик.

"Ты так думаешь?"

«Они, вероятно, заплатили ему за проезд на такси и двадцать долларов, чтобы он забрал машину. Вероятно, у них есть кто-то, кто хочет проверить, не следят ли за ним.

"И что?"

— Он, вероятно, остановится и позвонит — на другой телефон-автомат. Они скажут ему, куда идти дальше. Так может продолжаться довольно долго, пока они не убедятся, что у него на хвосте никого нет.

— Умно, — сказал я.

«Грубо, правда, но эффективно».

«Интересно, каким будет их следующий шаг?»

Слик покачал головой. «У меня такое ощущение, что мы услышали последних из них. Они, вероятно, подождут сегодня до позднего вечера, прежде чем выпустить Mix».

— Если только они не убьют его первым.

«Правильно», сказал Слик. — Если только они не убьют его первым.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

они нашли ARCH MIX , плавающим лицом вниз в реке Анакостия, к югу от моста Фредерика Дугласа. Ему трижды выстрелили в затылок. Его тело опознала жена.

Кое-что я узнал из сводки новостей, которая вышла по радио в 9:15. Подробности я получил от Слика, который позвонил в 9:35.

— Ты сказал Одри? он сказал.

«Она услышала это, когда это пришло по радио».

— Как она это восприняла?

«Не так уж и плохо. Некоторое время она ничего не говорила, а потом сказала, что собирается прогуляться. Ее все еще нет. Где ты?"

— Я в полицейском управлении вместе с Вулло и Галопом. Это одна из причин, по которой я звоню. Мы сообщили полиции о вашем минимальном участии в доставке выкупа, и они хотели бы получить от вас показания».

"Сегодня?"

«Я не думаю, что это будет необходимо. Вы также можете прийти завтра.

"Хорошо. Я сделаю это завтра».

— Другая причина, по которой я позвонил, дорогой мальчик, заключается в том, что я думал о твоей замечательной теории. Смерть Микса придает этому определенную ценность, не так ли?»

— Не знаю, — сказал я. — Я особо об этом не думал.

«Ну, есть несколько кусочков, которые я собрал за последние несколько недель, и которые, если объединить их с вашей собственной информацией, дают довольно поразительную картину».

— К чему ты клонишь, Слик?

«Я хочу сказать, Харви, что если мы объединим усилия, мы сможем доказать не только твою теорию, но и доказать, кто организовал похищение Арч Микса».

Я помолчал какое-то время. Тогда я сказал: «Хочешь выйти сюда?»

— Я думаю, это было бы лучше всего, не так ли?

"Вероятно."

"Когда будет ланч?"

— Когда ты приедешь сюда.

— Я принесу вина.

«Сделай это», — сказал я.

Повесив трубку, я позвонил в Фонд Вулло и спросил Уорда Мерфина. Я позвонил Джинджер, его секретарше, и она сказала, что Мерфин еще не пришел и что она не знает, когда его ожидать.

Я нашел его домашний номер в нашей адресной книге и позвонил по нему. Он прозвенел трижды, прежде чем Марджори ответила. Марджори хотела поговорить о смерти Арч Микса, о которой она только что услышала. У нее было несколько интересных теорий по этому поводу, большинство из которых касались Организации освобождения Палестины. После того, как мы их просмотрели, я спросил, могу ли я поговорить с Уордом.

«Его здесь нет», — сказала она.

— Ты знаешь, где он?

«Он приехал из Балтимора вчера поздно вечером. Он прибыл сюда только около двух. Мы легли спать только около трёх, а сегодня утром он выбежал отсюда после того, как ему позвонили.

«Какой звонок?»

«Я не знаю, какой звонок. Все, что я знаю, это то, что нас разбудили около семи, а в семь пятнадцать он ушел. Он выбежал отсюда, даже не побрившись, хотя я сказал ему, что ему лучше побриться, прежде чем мы пойдем на похороны Макса.

«Который это час?»

— Ты не идешь?

«Нет, я все еще слишком расстроен».

"Бред сивой кобылы."

– Во сколько похороны, Марджори?

"В два."

— Если Уорд придет, попроси его позвонить мне.

– Тебе следует пойти на похороны Макса.

«Я подумаю об этом», — сказал я и попрощался.

Я нашел Рут в ее студии, которая представляла собой комнату с большими окнами в северной части дома. Честный Туан служил образцом. Мои племянник и племянница были рядом с Рут и с восхищением наблюдали за ней. Я подошел посмотреть, что она делает. Она рассматривала акварель, и ей показалось, что бобры, живущие вверх по течению, собираются на день рождения Честного Туана. Рут приказала нарядить бобров.

Она положила кисть в банку с водой и посмотрела на меня. На носу у нее было пятно синей краски, но обычно оно было, хотя оно не всегда было синим.

— Слик придет на обед.

«Это приятно», сказала она. «Надеюсь, ему нравятся сэндвичи с арахисовым маслом и желе».

— Он принесет вино.

«Хороший бордовый прекрасно сочетается с арахисовым маслом и желе».

— Как и Моген Дэвид.

«Раз уж это Слик, возможно, мне стоит приготовить ему омлет».

«Мне нравятся ваши бобры», — сказал я.

Она критически посмотрела на акварель. «Они довольно драгоценны, не так ли?» Она повернулась к Нельсону и Элизабет. — Почему бы тебе не рассказать своему дяде Харви, что мы решили. Во Франции. »

— Ты сделаешь это, — сказал Нельсон и подтолкнул сестру.

Элизабет улыбнулась своей шелковистой улыбкой. «Мы будем вести себя очень хорошо и не будем беспокоить нашу дорогую маму до конца дня», — сказала она на своем быстром французском языке. «А если мы будем хорошими, наш дорогой дядя разрешит нам покачаться на качелях, а потом отвезет нас в гости к бобрам».

«Ой, как весело», — сказал я.

«Я думаю, Одри не помешало бы сегодня немного побыть в одиночестве», — сказала Рут.

"Вероятно."

«Какие у тебя планы?»

«Ну, думаю, я выйду на крыльцо, подниму ноги и посмотрю, как растут рождественские елки».

— Когда я закончу с этим, я, возможно, выйду и помогу тебе.

Я сидел на крыльце, наблюдая, как растут рождественские елки, и продумывал все это, начиная с первого подхода Мерфина и Куэйна и заканчивая выпуском новостей о смерти Арч Микса, и к тому времени, когда Слик прибыл в 11:30, я решил, что заговор действительно имел место, и я был вполне уверен, что знаю, кто его разработал и осуществил.

Слик выглядел разгоряченным и обеспокоенным, когда поднялся по ступенькам на крыльцо и протянул мне бутылку вина. Он огляделся вокруг, словно ожидая кого-то увидеть.

«Где Одри?» он сказал.

— Она еще не вернулась.

– Руфь и дети здесь?

«Вон там», — сказал я и указал туда, где кормили уток.

«Я думаю, за мной следили», — сказал Слик.

"Откуда?"

«Из Вашингтона».

"Весь путь?"

— Я не уверен, но я так думаю.

«Пойдем посмотрим», — сказал я.

Слик ослабил галстук, но пальто не снял. Ослабленный галстук был убедительным доказательством того, что он обеспокоен. Он последовал за мной вниз по лестнице и вокруг дома. В четверти мили, там, где грунтовая дорога поворачивала к лесу, остановилась машина. Его остановили на краю переулка. На крыше машины сидел мужчина и тянулся к чему-то блестящему.

— Я думаю, дорогой мальчик, что он перерезает твои телефонные провода.

"Я думаю ты прав."

Мы развернулись и поспешили на другую сторону дома. Я позвонил Рут. Должно быть, она услышала нотку тревоги в моем голосе, потому что взяла детей за руки и чуть не подбежала к нам.

"В чем дело?" она сказала.

«Я еще не уверен, но я хочу, чтобы ты взял детей и поехал к Пайку. Перейдите на другую сторону пруда, вверх через деревья и вниз. Если телефон Пайка работает, позвоните шерифу. Если нет, пусть он отвезет тебя в город и скажи шерифу, чтобы тот немедленно убирался сюда.

— Ты не можешь прийти?

«Сначала я посмотрю, смогу ли найти Одри».

«Куда мы идем?» – спросил Нельсон.

Рут заставила себя улыбнуться ему. « По-французски. Ты обещал."

«Хорошо», — сказал Нельсон, а затем спросил: «Куда мы идем?» На французском.

«Мы собираемся навестить мистера Пайка, чтобы выпить печенья и лимонада и, возможно, съездить в город».

— Тебе лучше идти сейчас, — сказал я.

Рут кивнула и пошла вокруг пруда. Она остановилась, оглянулась и сказала: «Харви».

"Да."

Она покачала головой и нервно улыбнулась. "Ничего."

Мы с Сликом наблюдали за ними, пока они не исчезли в соснах. Тогда Слик сказал: «Ненавижу быть паникёром, но вы держите в доме оружие?»

«Карабин М-1».

— Я думаю, тебе лучше это получить.

"Я думаю ты прав."

Внутри дома я подошел к чулану в гостиной и открыл дверь. Карабин я держал на двух крючках в задней части шкафа, но его там не оказалось.

«Я был неправ», — сказал я Слику. «У меня нет оружия».

"Что с ним случилось?"

"Я не знаю."

Мы слышали, как машина преодолевает неровности полосы движения. Он ехал немного быстрее, его шины подпрыгивали и терлись о ниши крыльев.

«Я не думаю, что хочу их ждать, а ты?» Я сказал.

«У меня нет никакого желания», — сказал Слик.

«Давайте попробуем сосны».

Мы поспешили вниз по ступенькам крыльца, обежали пруд и поднялись к соснам. Они были достаточно толстыми, так что нас не было видно из дома, но, если мы осторожно сдернули несколько веток, мы смогли увидеть, как машина подъехала и остановилась возле дома, менее чем в ста футах от нас.

Это был черный четырехдверный седан, «Плимут», как мне показалось. Его входные двери открылись, и из него вышли двое мужчин. Из задней части машины вышел третий мужчина. В руках троих мужчин было оружие. Я узнал первых двух мужчин. Один из них, сидевший возле дома моей сестры, сказал мне, что его зовут детектив Кнастер, но он солгал. Другой мужчина был темноволосым и с гусеничными бровями, и в последний раз, когда я видел его, он спускался по лестнице после того, как перерезал горло Максу Куэйну.

Я узнал и третьего мужчину с пистолетом. Третьим человеком был Уорд Мерфин.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

М УРФИН двинулся к дому. Двое мужчин последовали за ним шагов пять и остановились. Блондин присел на корточки и поднял пистолет обеими руками. Я узнал это приседание, хотя в последний раз, когда я видел, как блондин приседал, на нем была лыжная маска. Сделано. То же самое сделал и мужчина с гусеничными бровями, хотя его лыжная маска была другого цвета. Синий, я вспомнил.

Блондин тщательно прицелился, как и тогда, когда стрелял в Салли Рейнс. Я кричал это так громко, как только мог. Я закричал: «Мерфин! За тобой!"

Возможно, этому он научился у Грязного Фрэнки в Питтсбурге, потому что Мёрфин упал в кувыркаясь, а затем покатился и продолжал катиться. Блондин выстрелил в него, но промахнулся.

Мерфин дважды выстрелил, пока перекатился, и блондин пошатнулся, уронил пистолет, схватился за живот чуть выше пояса, а затем медленно и, возможно, даже осторожно опустился на колени. Некоторое время он стоял на коленях, прежде чем перевернулся на левый бок.

Мужчина с гусеничными бровями дважды выстрелил в Мерфина, но, когда тот ни во что не попал, бросился назад за припаркованный «Плимут». Мёрфин быстро поднялся на ноги и побежал за угол дома как раз в тот момент, когда мужчина с гусеничными бровями тщательно прицелился и снова выстрелил. Я не думал, что он ударил Мёрфина, но не был уверен.

— Это не совсем так, как мы планировали, дорогой мальчик, — сказал Слик.

Я повернулся и посмотрел на пистолет, который Слик держал в правой руке. Оно было нацелено на меня. Он был похож на Вальтер модели ППК. Я уже давно выиграл такой же в покер.

«Что ж, — сказал я, — спасибо, что отпустили Рут и детей».

«Мне очень жаль, Харви», сказал он. "Я действительно."

"Конечно."

«Я думаю, было бы лучше, если бы мы немного поднялись на гору».

"Хорошо."

"Сначала ты."

Я начал через сосны вверх по горе. — Чья это была идея, Слика, твоя или Галлопса? Но это глупый вопрос; оно должно было быть твоим, не так ли?»

"Мистер. Воображение Галопа несколько ограничено».

«Выкуп в два миллиона долларов. Вы его разделите?»

«Ты ведь не думаешь, что я занимался этим ради денег, не так ли, Харви?»

"Нет. Не совсем. Полагаю, вы были в этом ради власти.

«И определенное количество тихого признания», — сказал Слик.

«Это достаточно далеко?» Я сказал.

«Немного дальше».

— Кто тебя поддержал, Слик?

«Некоторые старые друзья и знакомые вложили стартовый капитал, хотя я, конечно, не рассказал им конкретно, что я задумал».

— Что ты им сказал?

«Я просто обрисовал им политические последствия того, что вы решили назвать своей теорией контракта желтой собаки. Они были очарованы. Я, конечно, изложил это лишь в общих чертах.

«Наверное, на поле для гольфа, не так ли?» Я сказал. «Здесь вынашиваются все эти тяжелые заговоры».

«Да, на самом деле несколько наших разговоров действительно имели место на поле для гольфа. Это такое удобное место. Я помню, что именно на шестнадцатой лужайке «Горящего Дерева» нам пришла в голову совершенно чудесная идея о том, как мы можем направить деньги без опасности, что их когда-либо отследят.

"Как?" Я сказал.

— К сожалению, дорогой мальчик, у нас не будет времени вдаваться в подробности.

Я увидел движение впереди себя. Одна из сосновых веток слегка задрожала, и мне показалось, что я уловил коричневую вспышку. Я не думал, что это олень. Я продолжал подниматься по склону горы.

Мы прошли еще двадцать или двадцать пять футов, прежде чем Слик сказал: «Думаю, это все, что мы можем пройти, Харви».

— Может, нам стоит это обсудить, — сказал я, немного повышая голос.

— Думаю, мы уже достаточно поговорили.

Я все равно решил поговорить еще. Это может просто сохранить мне жизнь. — Знаешь, ты допустил пару ошибок. Мелкие.

"Действительно?"

«Они пришли ко мне сегодня утром», — сказал я, увеличивая громкость еще на ступеньку выше. «Был только один человек, который знал, где находились Макс Куэйн и Салли Рейнс незадолго до того, как их убили».

«И я был этим человеком, конечно. Как очень умно с твоей стороны, дорогой мальчик.

«Макс Куэйн позвонил мне к вам домой, и я произнес его адрес вслух, чтобы запомнить его. Вы поймали это. Потом, когда Салли позвонила Одри, ну, Одри позвонила тебе, чтобы узнать, где я, и ты, должно быть, узнал от нее адрес Салли. Вы приказали своим наемникам поторопиться и убить Макса и Салли.

«Харви?»

"Что?" Я сказал.

— Ты не хочешь оборачиваться, не так ли?

"Сейчас!" Я закричал и бросился вниз и в сторону.

Примерно в тридцати футах вверх по горе Одри вышла из-за сосны. На ней была коричневая рубашка и коричневые брюки. У нее также был пропавший карабин М-1. Он был небрежно направлен на Слика.

Я снова взглянул на Слика. Он посмотрел на меня, а затем на Одри. Одри, казалось, представляла собой единственную опасность, поэтому он осторожно поднял «Вальтер», целясь в нее обеими руками.

— Не делай этого, Слик, — сказала она. "Пожалуйста."

Слик тщательно прицелился. Если бы он этого не сделал, с высоты тридцати футов он бы промахнулся. Его рот немного пошевелился. Одри одним плавным движением поднесла карабин к плечу и выстрелила Слику в голову чуть ниже левого глаза. Затем она выстрелила ему в горло, когда он падал, а когда он растянулся на земле, нанесла еще два выстрела в его тело прямо над сердцем.

Я встал, быстро подошел к ней и обнял ее, притягивая к себе. Она дрожала. — Я… я все еще могу стрелять, не так ли, Харви?

"Да."

«Джек научил меня». Джек был Джеком Данлэпом, ее мертвым мужем.

"Я знаю. Я на это рассчитывал».

«Джек сказал, что я хороший стрелок. Чертовски хороший выстрел. Он всегда это говорил».

Дрожь превратилась в неконтролируемую, почти сильную тряску, поэтому я прижал ее ближе и попытался успокоить бессмысленными словами. Она уткнулась головой мне в плечо и начала рыдать. Я прижал ее еще ближе и при этом почувствовал своего рода нежное сексуальное возбуждение. Одри, должно быть, тоже что-то почувствовала, потому что между рыданиями она сказала: «Мне плевать! Я хочу, чтобы ты обнял меня. Нам не нужно стыдиться того, что мы обнимаем друг друга, не так ли?»

"Нет я сказала. «Нет ничего такого, чего можно было бы стыдиться».

Наконец ее рыдания прекратились, и она отодвинулась от меня. Я нашел свой носовой платок и отдал ей. Она высморкалась, а затем посмотрела на меня. «Я не хотела, чтобы ты меня трахал, — сказала она. — Я просто хотела, чтобы ты обнял меня, но мне казалось именно так, не так ли?»

"Что-то вроде того."

«Кто мы, гнилые или просто нормальные?»

— Я думаю, это просто нормально.

Она посмотрела вниз с горы туда, где лежал Слик. — Будь ты проклят, Слик, в любом случае. Что с ним случилось?»

«Я действительно не знаю».

«Я слышал, как ты говоришь, и мог кое-что разобрать, а потом, когда ты повысил голос, я услышал все это. Я не сожалею, что убил его. Мне просто жаль, что он стал таким, каким был».

«Одри?»

"Что?"

— Зачем ты взял карабин?

Она посмотрела туда, где уронила его. «У меня возникла сумасшедшая идея».

"О чем?"

«Что я приду сюда, на гору, выпью несколько таблеток, а затем суну дуло в рот и нажму на спусковой крючок. Но я не мог этого сделать. Или, может быть, мне просто не очень хотелось».

Я опустился на колени, взял карабин и протянул ей. — Оставайся здесь, пока я не приду за тобой.

«Куда ты идешь?»

«Еще один все еще болтается возле дома».

«Что ты собираешься делать, бросать в него камни?»

— Я возьму пистолет Слика.

Я подошел к тому месту, где лежал Слик, и взял его пистолет. Я снова посмотрел на Одри. Она смотрела на Слика.

«Как они это называют?» она сказала.

"Что?"

«Убийство твоего дяди. Это не отцеубийство или братоубийство. Должно быть, у него какое-то латинское название.

— Авункулицид, — сказал я, хотя на самом деле я не был уверен.

Я использовал сосны как прикрытие, чтобы двинуться к югу от пруда, подальше от припаркованного «Плимута». Я перепрыгнул узкий ручей чуть ниже того места, где бобры ремонтировали свою плотину, снова двинулся обратно в сосны и начал спускаться к дому.

Деревья поредели в пятнадцати-двадцати футах от того места, где был припаркован «Плимут». Я выглянул сквозь ветки и увидел человека с густыми гусеничными бровями, который присел у заднего крыла машины, пытаясь оглядеть дом. Я не мог видеть Мёрфина.

Я глубоко вздохнул, поднял «Вальтер» и крикнул: «Не двигайся!»

Мужчина с бровями все равно пошевелился. Он обернулся, выискивая, в кого можно стрелять. Я не знал, видит он меня или нет, поэтому выстрелил ему в левую ногу, хотя целился ему в грудь. Он упал на колени, но снова поднял пистолет и дважды выстрелил. Я выстрелил ему еще раз, на этот раз в плечо, левое, и когда он все еще не упал, а еще раз поднял пистолет, я выстрелил еще раз, и на этот раз пуля попала ему в лицо чуть ниже носа. . Пистолет выпал из его руки, и он упал лицом вниз. Он дернулся один или два раза, а затем больше не двигался.

Я покинул деревья и подошел к распростертому мужчине. Он выглядел мертвым, но я не мог заставить себя прикоснуться к нему, чтобы проверить, действительно ли он мертв. Вместо этого я прогулялся по «Плимуту» и позвонил Мерфину.

Он медленно обогнул угол дома, все еще держа в руке пистолет. Он посмотрел на блондина, которого застрелил, а затем посмотрел на меня.

— Где другой?

"Он вон там. Думаю, мертв.

— Ты застрелил его?

"Да."

«До этого я слышал еще какие-то выстрелы».

«Это была моя сестра».

"Иисус. Во что она стреляла?

"Мой дядя. Он тоже мертв.

«Они позвонили мне сегодня утром», — сказал Мёрфин. «Они позвонили мне, и когда я приехал туда, они рассказали мне эту историю о тебе».

«Какая история?»

«О тебе и твоем дяде. Они сказали, что ты и твой дядя похитили Микса. Это была целая история».

— Ты поверил?

"Часть этого. Поэтому я пошел домой, взял пистолет и пошел с ними сюда».

"Просто так?"

— Позвольте мне вам кое-что показать, — сказал Мёрфин. «Дай-ка я покажу тебе, кто рассказал мне эту историю, и тогда, может быть, ты поймешь, зачем я пришел».

Он отправился в «Плимут». «Я хочу это увидеть», — сказал он. Он открыл заднюю дверь. На заднем сиденье на боку, подтянув колени к груди и зажав большой палец во рту, лежал Роджер Вулло. Его глаза были открыты и смотрели. Подойдя ближе, я почувствовал запах мочи. Роджер Вулло обмочил штаны.

— Привет, Вулло, — сказал Мёрфин.

Вулло не пошевелился. Его глаза моргнули один раз, но я не думаю, что он действительно что-то услышал.

Мы некоторое время смотрели на него, а затем Мёрфин захлопнул заднюю дверь. «Ну, по крайней мере, он больше не грызет ногти».

«Им придется нанять аудиторов», — сказал я.

«Для Фонда?»

Я кивнул. «Мой дядя сказал, что они придумали, как направить деньги. Они использовали Фонд. Должно быть, он и Вулло так все и устроили.

«Это была фальшивка, не так ли? Я это понял», — сказал Мёрфин. «Вся эта чертова затея была фальшивой с самого начала».

— С самого начала, — сказал я.

Мёрфин задумался на мгновение, а затем посмотрел на меня и улыбнулся одной из тех своих ужасных улыбок, от которых мне почти захотелось отвернуться. "Ты что-то знаешь?"

"Что?"

«Это почти сработало. Черт, держу пари, если бы они пришли ко мне, я бы понял, как заставить это работать.

Тогда мы услышали сирены. Казалось, они приближаются, поэтому мы стояли, ждали и слушали сирены. Когда машины шерифа свернули на полосу движения, я понял, что они ехали слишком быстро. Но «Настоящий злодей» их замедлил. Он всегда так делал.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Это была первая суббота сентября, и мы с сенатором Корсингом сидели на крыльце, пили джин и смотрели, как сладкоголосая Дженни держится за веревку качелей.

Она оглянулась. "Так?" она сказала.

«Вот так», — сказал сенатор.

Она оттолкнулась от перил крыльца и поплыла над прудом, а когда отпустила, то чуть вскрикнула, падая, и ее желтое бикини, казалось, сверкнуло в жарком полуденном солнце. Она всплыла, истекая кровью и смеясь, и подплыла к Рут, лежащей на новом плоту, который я построил.

Сенатор сделал глоток холодного джина. «Они провели встречу», — сказал он.

"ВОЗ?"

«Кандидаты».

"Оба из них?"

"Ага. Я соединил это воедино».

— О чем они встретились?

«Как это скрыть».

"Все?"

"Почти все."

«Я не думал, что кто-то больше будет это делать».

— Ты пытаешься быть смешным?

— Совсем немного, — сказал я.

«Одной из проблем были деньги, которые собрал твой дядя».

"Что насчет этого?"

«Им удалось отследить кое-что из этого. Откуда оно взялось. Разумеется, деньги пошли в Фонд, а затем часть денег пошла в профсоюз. Это помогло выплатить зарплату тем двумстам парням, которых они отправили. Это настоящий беспорядок. Если бы они раскрыли, откуда пришли деньги, им пришлось бы рассказать, где они оказались, поэтому они решили, что это беспроигрышная сделка. Ни у одного из кандидатов не было бы преимущества, и поэтому они решили прикрыть этот вопрос».

«Полагаю, это имеет смысл».

«Для политика это важно».

«Откуда взялись деньги?»

Сенатор посмотрел на меня. «Откуда всегда берутся большие деньги?» Он сделал еще один глоток напитка. – У твоего дяди было много влиятельных друзей.

— Восемьсот, — сказал я.

— Он их пересчитал?

«Вот сколько рождественских открыток он разослал».

— Он добрался до Вулло.

«Слик?»

"Да. Он попал в Вулло с идеей Фонда. Я не знаю, знал ли он, что Вулло немного чокнутый, или нет. В любом случае, это была неплохая идея. Все эти большие корпоративные деньги идут в фонд, который якобы был создан, чтобы выяснить, кто на самом деле застрелил Джека Кеннеди и других. Это было действительно очень умно, если вам нравятся подобные вещи.

«Это похоже на Слика», — сказал я. — Должно быть, именно он заставил Вулло втянуть меня в это.

"Почему?"

«Почему меня привели?»

"Да."

— Думаю, чтобы проделать дырки.

— Чтобы они могли их прикрыть, если понадобится.

"Да."

«Ну, ты ведь кое-что ткнул, не так ли?» - сказал сенатор.

— И они их тоже почти прикрыли.

«Да, — сказал он, — они это сделали». Он сделал еще один глоток напитка. «Это был действительно отличный план, не так ли? Сначала они создали Фонд. Потом ваш дядя и Вулло похитили Микса. После этого они отправились в Галопс».

— Что они ему предложили?

«Два миллиона в качестве выкупа. Это была морковка. Суть заключалась в том, что если он не поддержит забастовки, с ним может случиться то же самое, что случилось с Миксом. Или хуже. Он поверил им. Я не уверен, что виню его».

— Думаешь, они когда-нибудь его найдут?

«Галопом?»

Я кивнул.

«Я даже не уверен, что его слишком усиленно ищут. Кандидат рассказал мне, что дошли слухи, что он находится где-то на Карибах. Полагаю, деньги тратят. Ему понадобится некоторое время, чтобы потратить два миллиона.

— Какой диагноз у Вулло?

Сенатор пожал плечами. «Они поместили его в санаторий на севере штата Нью-Йорк. Он в кататоническом состоянии, как и моя жена. Я говорил тебе, что собираюсь с ней развестись?

Я покачал головой.

«Я подал заявку два дня назад, когда вернулся в Сент-Луис. Если избирателям это не нравится, пошли они к черту. Я всегда могу открыть закусочную. Пока я был там, я также видел Фредди Кунца. Он вернулся на свою старую работу».

«Это хорошо», сказал я.

«Он рассказал мне о вас и Мерфине на той встрече. Мёрфин всегда носит с собой блэкджек?

"Я не знаю."

«Ну, Кандидат включил его в платежную ведомость, как вы и предлагали, так что, возможно, кто-нибудь должен сказать ему, чтобы он оставил блэкджек дома».

"Почему?" Я сказал. «До начала кампании еще два месяца. Может быть, это пригодится».

«Возможно, вы правы», — сказал он. «Кандидат также попросил меня узнать, чего вы хотите. Я сказал ему, что спрошу.

Я глотнул джина и встал. — Я ничего не хочу, — сказал я.

— Совсем ничего?

«Ничего из того, что кто-нибудь может мне дать», — сказал я и использовал бамбуковый шест, чтобы подтянуть качели. Сенатор поставил стакан и встал, не забывая втягивать живот, чтобы он не выпирал над плавками. . Он взобрался на перила крыльца, схватился за веревку и оттолкнулся. Наблюдая за падением сенатора, я задавался вопросом, какой будет погода в Дубровнике.

OceanofPDF.com

Все права защищены в соответствии с Международной и Панамериканской конвенциями об авторском праве. Уплатив необходимые сборы, вам было предоставлено неисключительное и непередаваемое право на доступ и чтение текста этой электронной книги на экране. Никакая часть этого текста не может быть воспроизведена, передана, загружена, декомпилирована, подвергнута обратному проектированию, сохранена или введена в любую систему хранения и поиска информации в любой форме и любыми средствами, будь то электронные или механические, известные в настоящее время или изобретенные в будущем. без письменного разрешения издателя.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, предприятиями, компаниями, событиями или местами полностью случайно.

Авторские права на текст No Росс Томас, 1977.

дизайн обложки Джейсона Габберта

Это издание опубликовано в 2011 году на сайте MysteriousPress.com/Open Road Integrated Media

180 Varick Street

New York, NY 10014

www.openroadmedia.com

OceanofPDF.com